— Ну, мистер Эванс заявил, что не убивал Рауля Верне, но произнес это, не делая секрета, что говорит всего лишь «для протокола». Когда мы предъявили ему обвинение, он просто сказал, что на данном этапе нет смысла что-либо говорить. И был абсолютно прав, — признал Чарлзуэрт.
— Но какие у вас против него доказательства? Только то, что он ездил в тумане...
— Миссис Эванс, ваш муж поставил машину в гараж, как только подъехал к дому. На его ботинках была кровь Рауля Верне — это неудивительно; она была на обуви у большинства из вас, — но следы крови найдены на циновке в его автомобиле. Как они оказались там, если он не возвращался к машине после того, как вы обнаружили труп?
— Ну, на следующий день...
— В тот вечер мы забрали обувь у всех вас и циновку из-под водительского сиденья автомобиля. Значит, кровь попала туда до того, как он вошел в дом без десяти десять.
Матильда молчала, сидя неподвижно на подлокотнике светло-зеленого стула, под коралловыми отсветами занавесей.
— Должно быть, Томас в какое-то время выходил к машине.
— Он сам говорит, что не делал этого. А ключ есть только у него, не так ли?
— Да. Гараж весь день остается незапертым.
— Он запер его, поставив машину, и утверждает, что не возвращался туда.
— Значит, он ошибается.
— Когда же он мог вернуться?
— Не знаю. Мы все так суетились, найдя бедного Рауля...
— Вы видели вашего мужа выходящим из гаража? Или кого-нибудь еще?
— Нет, но... Мы разошлись по разным местам. Мелисса разыграла обычную драму, хотя я не понимаю, какое это имело к ней отношение — она даже не знала Рауля и никогда не слышала его имени, если только я его ей не упомянула, — и я велела Роузи отвести ее в кабинет и успокоить. Примерно тогда же я поднялась наверх с бабушкой, потому что помню, как сказала Роузи: «Займись Мелиссой, пока я уложу бабушку в постель». А Тедвард ушел за полицией, так что Томас остался один с телом бедняги Рауля. Возможно, тогда он и вышел в гараж.
— Если так, то почему он это отрицает? И зачем ему это понадобилось?
— Может быть, чтобы поставить туда машину.
— Доктор Эванс говорит, что сделал это, как только приехал. Он всегда так поступает, верно?
— В этот раз он мог так не сделать и забыть об этом.
— Значит, он знал, что это особый случай. Зачем ему отклоняться от обычной процедуры, если он не знал, что происходит в холле?
— Понятия не имею, — устало промолвила Матильда. — Вероятно, он кого-то защищает — в книгах всегда так делают, а Томас как раз из таких донкихотов.
— В книгах — возможно, — согласился Чарлзуэрт. — Но не в реальной жизни. Конечно, люди защищают других людей, даже убийц, но не до такой степени, чтобы быть повешенными за чужие преступления, можете мне поверить. И как бы то ни было, кого ему защищать?
Матильда неуверенно улыбнулась.
— Не знаю, мистер Чарлзуэрт. Это какая-то ужасная ошибка, которая, я надеюсь, разъяснится, но пока что... — Она встала с подлокотника. — Могу я его видеть? Где он?
Томас находился в полицейском участке, где он должен был оставаться до следующего дня, когда предстанет перед магистратом и будет переведен в Брикстон{28} в ожидании суда, в тесной маленькой камере, облицованной белыми плитками, с плотно застекленным окошком под потолком и глазком в двери. Единственной мебелью была узкая деревянная скамья, тянувшаяся вдоль одной из стен; на одном ее краю лежали четыре аккуратно сложенных одеяла (одно в качестве подушки), а у другого располагалась параша, но цепочка для слива свисала за пределами камеры, дабы у заключенного не возникло искушения оторвать ее и задушить себя. Пьяница с суицидальными наклонностями жалобно скулил в камере напротив, и время от времени в коридоре слышались медленные шаги и голос требовал прекратить этот чертов вой. Томас знал, что, когда надзиратель проходит мимо его камеры, он на мгновение прикладывается к глазку, так что ощущать себя в одиночестве было нелегко. Снова и снова Томас задавал себе вопрос, стоила ли всего этого смерть Рауля Верне, и давал утвердительный ответ.
На следующий день в полицейском суде ему позволили переброситься несколькими словами с Матильдой, сидя на жесткой деревянной скамье рядом с другими заключенными, также разговаривающими с друзьями и женами, в маленькой холодной комнате, пахнущей пылью и дезинфекцией, с покрытым чернильными пятнами столом в центре и скамьями вдоль стен. Потом его отвели в зал суда, где магистрат в штатском восседал за массивным столом на помосте под резным королевским гербом, и поместили на скамью подсудимых, такую узкую, что он едва мог на ней сидеть. Обстановка была в высшей степени неформальной. В зал постоянно входили и выходили, а из коридора снаружи, где свидетели ждали, как пациенты в поликлинике, доносился шум, все усиливающийся, пока молодой новичок-полисмен не высунул курчавую голову и не крикнул: «Тише, пожалуйста!», после чего втянул голову назад и подмигнул коллегам: мол, неплохо для первой попытки, а? Мистер Чарлзуэрт, прислонившийся к стене, внезапно оживился, занял место свидетеля и кратко отчитался о вчерашних событиях в участке.
