— Полагаю, она хочет выяснить, надо ли ей поддерживать его «признание». Вчера вечером она вроде бы согласилась это делать — хотя ничего не сказала, но не стала возражать.
— Особого удивления она не выразила, — заметил Кокки. — Очевидно, они успели обсудить то, что он собирается сказать.
— Конечно это чепуха, — вздохнула Матильда. — Иногда мне кажется, что я согласилась бы на все, что бы помогло Томасу освободиться, но представить Тедварда в роли убийцы... — Она встала, и девочка тут же запела громче, давая понять, что не намерена ложиться спать. — Вы ведь не думаете, Кокки, что это могло произойти таким образом? Или все-таки думаете? В конце концов, это была ваша теория.
Кокрилл тоже поднялся — качалка откинулась назад и больно ударила его по ногам.
— Черт бы побрал эту хреновину! Прошу прощения. — Он положил сигарету на каминную полку и стряхнул пепел с рукава. — Не знаю, что и думать, Матильда. Никаких теорий у меня нет: я видел, что трюк с телефоном можно было проделать, и доказал это — вот и все. Как вы говорите, остальное зависит от Роузи.
— А кто может определить, говорит ли Роузи правду? — Она положила в кроватку Эмму, продолжавшую петь и смеяться, и устало добавила: — Интересно, что сейчас делает мой бедняжка!
Ее бедняжка в данный момент печально сидел на краю койки, слушая откровения усевшегося рядом джентльмена, изрезавшего даму разбитой бутылкой.
— Моя беда, док, в том, что у меня шизофрения. Вы врач и должны понимать это лучше тупоголовых копов. Меня из-за этого отчислили из армии, а с тех пор мне стало еще хуже. — Он констатировал это с явным удовлетворением. — Не удивлюсь, если порежу вас во время очередного припадка.
— Превосходно, — отозвался Томас. — Это избавит палача от хлопот.
«Но меня никогда не повесят, — думал он. — Они могут держать меня здесь сколько угодно, а тем временем правда будет ускользать с каждым часом: мелкие факты забываться, выводы становиться менее определенными, пока наконец не скроются окончательно песками времени. Я выйду отсюда, когда захочу — мне достаточно сказать одно слово, но и без этого они ничего не могут мне сделать. Я не признавался в убийстве и не лгал, а доказательств у них нет. Разве только автомобиль, но я всегда могу сказать, что забыл об этом. Тедвард мне поможет: он в состоянии доказать, что, хотя я никогда не видел Рауля Верне, пока не вошел в холл и не обнаружил их всех стоящими над его мертвым телом, у меня могла быть кровь на ботинках и, следовательно, на циновке в машине... Тедвард знает правду и в положенное время обо всем позаботится...»
«Они никогда меня не повесят», — думал Тедвард, стоя у окна своей комнаты и глядя на свинцовые воды канала. Они не предъявят ему обвинение, пока держат в тюрьме Томаса, и не освободят Томаса, пока не будут уверены, что дело против него рассыпалось или что дело против Тедварда не вызывает сомнений. Когда Томас подаст знак, что его добровольное самопожертвование может подойти к концу, тогда он, Тедвард, заговорит, и Томас будет свободен. Он скажет, что позабыл о машине Томаса, создал дело против себя, чтобы запутать следы и помочь Томасу, но что теперь в этом нет надобности, так как он внезапно вспомнил о машине. Что касается его самого, то Роузи вовсе не ждала в автомобиле. Они вместе вошли в холл лома на Мейда-Вейл и увидели Рауля Верне, лежащего мертвым на полу. Поверят они Роузи или нет, это правда, и им никогда не удастся доказать обратное. Дело против него — чепуха, желательная со всех точек зрения, кроме полицейской, ибо она отвлекла внимание от Томаса и от той персоны, которую Томас пытается защитить...
Но старую миссис Эванс им тоже не удалось бы повесить.
