— Она подслушала разговор... Томас, дорогой, ты хоть понимаешь, как все происходило на самом деле?
— Я знаю твои штучки, — сказал Томас. — Как говорит Кокки, пусть это послужит тебе уроком.
Они пробирались к двери сквозь толпу, которую приставы тщетно пытались выпроводить из зала суда.
— А что имел в виду этот человек на галерее, Кокки? «Она сказала мне, что сама его убила». Это был Станислас? Я толком не могла его разглядеть.
— Сейчас это не важно, ~ сказал Кокки. — Идите и ешьте ваш ленч. Томас, уведите ее отсюда. Я должен остаться здесь, но постараюсь чем-нибудь занять старую леди. Вы только перевозбудите и расстроите ее, а судья больше не потерпит истерик.
Матильда застыла как вкопанная.
— Неужели бабушке все-таки придется давать показания?
— Она следующая. Идите.
Матильда медленно двинулась дальше.
— Но, Кокки, зачем продолжать все это? Разве теперь они не должны отпустить Тедварда?
— Дорогая моя, это процесс по делу об убийстве. Присяжные обязаны вынести вердикт, а они не могут этого сделать, не выслушав показаний. По-вашему, судья встанет и скажет: «Знаете, ребята, давайте закроем лавочку»?
— Иногда процесс прекращают посередине, — заметил Томас, следуя за ними.
— Не в таком запутанном деле. Судья должен выслушать свидетелей и официальный вердикт. А если вы двое не поторопитесь, то не увидите этого, так как не успеете вернуться с ленча.
Толпа вынесла их из зала на широкую лестничную площадку. Бабушки уже не было на скамейке в углу.
— Я временно занял комнату и присмотрю за ней, — сказал Кокки. — В ресторанах слишком много сплетен и суеты. — Он начал подниматься по лестнице и обернулся. — О Мелиссе позаботятся — не беспокойтесь о ней.
— Не собираюсь беспокоиться, — мрачно отозвалась Матильда.
Хотя инспектору Кокриллу удалось «временно занять комнату» в Центральном уголовном суде, инспектор Чарлзуэрт не смог этого сделать. Он прижал свою жертву в углу коридора и там ею занялся. Мистер Грейнджер, солиситор, переданный Тедварду после неудавшегося процесса Томаса Эванса, был приглашен присутствовать в интересах своего клиента. Сержант Бедд стоял рядом.
— Итак, приятель, — заговорил Чарлзуэрт, — что все это значит?
Деймьян являл собой воплощение загнанного оленя — точнее олененка.
— Для начала мне лучше предупредить вас, что я коммунист.
— О’кей, вы коммунист, — кивнул Чарлзуэрт. — Как ваше имя?
— И, как коммунист, я не думаю ничего хорошего о британской полиции.
— Полагаю, как коммунист, вы не думаете ничего хорошего о британцах вообще. А теперь ваше имя и адрес?
Сержант Бедд облизнул кончик шариковой ручки — Чарлзуэрт подарил ее ему на прошлое Рождество, но тот никак не мог привыкнуть к тому, что эта штука не карандаш. Он записал в книжечке имя — Деймьян Джоунс — и килбернский адрес.
— Хорошо, — сказал Чарлзуэрт. — Что вы собираетесь мне сообщить?
— Я должен кое-что вам передать. — Деймьян полез в оттопыренный карман макинтоша и достал оттуда большой коричневый ботинок. Держа его подмышкой, он сунул руку в другой карман и извлек пару. Чарлзуэрт взял оба ботинка и повертел их в руках.
— Что это такое?
— Пара ботинок, — сердито ответил Деймьян.
— Кому они принадлежат?
— Мистеру Херви. Он живет в пансионе моей матери или, как она говорит, является ее платным гостем. — Деймьян вложил в голос все презрение к подобному снобизму.
— Понятно, сказал Чарлзуэрт. —
— На них его кровь, — объяснил Деймьян.
Чарлзуэрт снова перевернул туфли и посмотрел на подошвы. Ботинки были новыми, но их недавно носили — они выглядели еще не совсем высохшими после вчерашнего дождика.
— Я не вижу на них никакой крови.
— Естественно, — сказал Деймьян. — Я ее стер. Но ведь следы всегда остаются в швах и других местах, не так ли?
Чарлзуэрт передал туфли Бедду.
— Займитесь ими. Итак, Джоунс, эти туфли принадлежат мистеру Херви — постояльцу в доме вашей матери. Они были испачканы кровью Рауля Верне, и вы стерли кровь.
— Да, — кивнул Деймьян. — Дело в том, что я носил их тогда.
Снова оказавшись на свидетельском месте, Мелисса заявила, что раз люди, которых она все это время так преданно защищала, пытались спрятаться за ее юбками, то теперь она будет говорить правду, всю правду, ничего кроме правды, и да поможет ей Бог! Не зная, что Деймьян все еще прижат в угол коридора и не может ее слышать, она поведала всю историю той ужасной ночи. Никто не останавливал и не прерывал ее — она была свидетелем, дающим показания, и имела право быть выслушанной. Судья и прокурор могли только обменяться взглядом и беспомощно пожать плечами. Процесс уже напоминал сумасшедший дом — оставалось лишь следить, чтобы его безумие придерживалось в рамках, предписанных законом. Поэтому Мелисса, обратив взгляд к галерее, вновь переживала события вечера гибели Рауля Верне, перестав шептать, запинаться и прятать лицо за прядями волос, забыв. о черной шапочке и алой мантии судьи, о белых париках и черных мантиях, о присяжных и зрителях, о сидящем внизу стенографисте, усердно записывающим вслед за ней...
