— На чем я остановилась?.. На том, что Матильда сняла мои волосы, и это привело нас к оладьям, не так ли? — Казалось, она рассказывает сказу о Золушке детям, собравшимся у камина. — Ну, это было около четверти десятого — как раз перед знаменитым телефонным звонком. Потом Тильда пошла к себе в комнату — очевидно, немного подкрасить лицо, а через пять минут вернулась. Я уже надела ночную рубашку, она помогла мне лечь в кровать и пошла к ребенку. Была половина десятого, так как мы слышали бой часов. Я сидела в кровати, читая Роберта... мою книгу, — поправилась миссис Эванс, виновато посмотрев на сэра Уильяма, — и внезапно услышала какой-то звук. Казалось, он доносился из холла. Я прислушалась, не идет ли Матильда, но она еще, по-видимому, была в детской, поэтому я встала с кровати посмотреть, в чем дело. Конечно, сначала я надела мои волосы и вставила зубы, чтобы выглядеть прилично. — Старуха хихикнула, объяснив, что едва не сказала «вставила волосы и надела зубы». Но в ее глазах блестели невыплаканные слезы одиночества и страха. Ведь она уже долгое время находилась на свидетельском месте, под безжалостным холодным светом ламп и взглядами сотен пар любопытных глаз, в зале, где окна располагались слишком высоко, чтобы можно было бросать в них вещи и облегчить душу...
— Почему вы так заботились о своей внешности, миссис Эванс? Кого вы ожидали увидеть?
Старуха взяла себя в руки.
— Кого? Разумеется, этого француза.
— Вы ожидали увидеть Рауля Верне?
— Больше никого в доме не было, верно? По крайней мере, я так думала.
— Вы думали, что слышите, как Рауль Верне двигается в холле? Что, по-вашему, он мог там делать?
— Я решила, что он ищет лестницу вниз в уборную, — просто ответила миссис Эванс и пожала плечами. Гостеприимство есть гостеприимство — в отсутствие хозяйки кто-то должен позаботиться, чтобы гость не бродил по дому в поисках места, где можно облегчить нужду. — Ведь бедняга мог мучиться.
— Поэтому вы посмотрели вниз через перила?
— Мне пришлось спуститься на несколько ступенек.
— И вы увидели...
Обвиняемый на скамье подсудимых тяжело поднялся и произнес громким четким голосом:
— И она увидела меня.
Упреки судьи, стакан воды для потрясенной свидетельницы, обмен невнятными репликами между судьей и обвинителем, возбужденное бормотание в зале... Матильда вцепилась в рукав пальто Томаса.
— Что это значит? Это какой-то кошмар!
— Они оба пытаются защитить друг друга — вот и все.
— Как она могла видеть Тедварда? Ведь он тогда был в машине с Роузи — мы оба это знаем.
— Конечно она его не видела. Он просто пытается помешать ей выдать себя.
Матильда еще сильнее стиснула рукав.
— Выдать себя? Томас, ты же не думаешь...
— Дорогая моя, кто-то ведь убил этого человека. По- твоему, чего ради я отправился в тюрьму, молчал о машине и прошел через весь этот ад? Когда ты поднялась к ней сообщить, что Рауля убили, она снова была в парике, не так ли? Ты сама мне это сказала. Правда, парик толком не был прикреплен — она не могла это сделать, — но надет на голову. Почему, если она просто сидела в кровати? z Бормотание в зале не утихало...
— Мне показалось странным, Томас, что она ничего не слышала из своей комнаты. Ведь у нее отличный слух.
— По-видимому, Верне вышел в поисках уборной. Она тоже вышла, посмотрела вниз, а потом взяла молоток и потихоньку спустилась в холл...
— Но молоток был в ящике бюро внизу...
— Либо там, либо в ящике комода на лестничной площадке — я неоднократно говорил это полиции.
— Она не могла вынести мысли, что Рауль был любовником Роузи. Ведь Роузи наплела ей какой-то вздор о сильном и молчаливом молодом рыбаке, поразившем ее воображение... Полагаю, любой мог понять, глядя сверху на лысую макушку Рауля, что он не мог отнести Роузи к озеру при лунном свете и увезти ее в лодке...
Приставы зашикали со всех сторон, обвиняемый вновь погрузился в молчание, а старая миссис Эванс отодвинула от себя стакан.
— Больше никакого питья! — воскликнула она с видом оскорбленной добродетели. — Никакого вашего золотистого вина, чтобы заставить умолкнуть воспоминания в моей голове и боль в моем сердце! Они бросают нас, — обратилась старуха к судье Риветту, который уставился на нее, вцепившись в подлокотники кресла, — а затем подносят нам пару бокалов шампанского и думают, что на этом все кончено. — Она добавила, как ранее Матильде вдень смерти Рауля Верне, что нет никого хуже офранцуженных арабов, и ослепительно улыбнулась: — Худшее с Запада навязано худшим с Востока. Недурная сентенция! Но ее трудно произнести — особенно с фальшивыми зубами.
Судья Риветт подумал, что свидетельнице пора удалиться, но миссис Эванс не намеревалась этого делать, пока не выскажется до конца, а свидетеля, дающего показания, правила запрещали удалять против воли. Вздохнув, он посоветовал ей вернуться к вечеру убийства. Она посмотрела через перила и увидела...
