Лоренца дочь Великолепного полностью

В городе Красной лилии

– Вот она, Флоренция! – проводник снял с головы войлочную шляпу и махнул ею в сторону раскинувшегося в долине города.

С нескрываемым волнением Лоренца смотрела на него с высоты холма. Ей не верилось, что меньше чем за месяц они пересекли всю Францию от Парижа до Марселя. Там сели на корабль, высадились в Генуе и через несколько дней по дороге через Эмилию и Романью въехали в долину Мюгонь.

– Это – Санта Мария дель Фьоре, – проводник перекрестился на огромный малиновый купол, который возвышался над окружавшими его серовато-коричневыми зданиями и издали был похож на диковинный цветок.

– А вон – палаццо Синьории.

На этот раз Лоренца увидела стройную башню, изящно вонзившуюся в густую лазурь, и сразу вспомнила не столь яркое парижское небо. На мгновение у девушки сжалось сердце, однако Флоренция ждала её. Об этом Лоренце напомнил хрипловатый голос барона де Монбара:

– Нам пора!

Очнувшись от своих грёз, дочь Великолепного заметила, что последняя повозка из сопровождавшего их обоза уже съехала вниз по склону холма. Тогда, подхлестнув свою лошадь, она устремилась следом.

Лоренца переносила все тяготы путешествия легче, чем донна Аврелия. Поэтому на одном из постоялых дворов для вдовы был куплен мул, а Катрин пришлось трястись в повозке. Что же касается лошади, которая сейчас была под девушкой, то её любезно предоставил в распоряжение своей спутницы Монбар. После первого дня путешествия она почувствовала себя такой уставшей, что заснула, как убитая, на охапке соломы в тесной каморке придорожной харчевни. В дальнейшем Лоренца научились засыпать и в деревенской хижине, и прямо в повозке посреди чистого поля. За всё это время девушка не могла пожаловаться на своих спутников. Капитан вел себя по отношению к ней и донне Аврелии безукоризненно, хотя и требовал, чтобы днём они постоянно были у него на глазах. Но, вероятно, это объяснялось тем, что он опасался, как бы кто-нибудь из его людей не обидел их. Амори же относился к Лоренце так, как если бы она была его родственницей, и девушка не знала, радоваться ей этому или огорчаться. Дело пошло хуже, когда они оказались на борту каравеллы. Если дочь Великолепного стойко переносила качку, то вдова не покидала каюту из-за морской болезни. В Генуе её пришлось уложить на повозку, и теперь бледное лицо донны Аврелии едва выделялось среди соломы.

Наконец путешественники приблизились к городским воротам, на которых красовался герб. Из-за того, что миссия Монбара была неофициальной, они не могли рассчитывать на торжественный приём. Возле ворот их встретили люди Медичи и вручили список лучших гостиниц во Флоренции. Пока Монбар и Сольё вели с ними переговоры, Лоренца с любопытством разглядывала изображённую на гербе красную лилию. Вскоре все формальности были улажены и послы короля Франции в день святой Марии Магдалены въехали в город. Так как древняя столица Тосканы находилась, в основном, на правом берегу реки, им пришлось проехать по одному из каменных арочных мостов. Их количество поразило Лоренцу, потому что в Париже через Сену было всего два моста и те деревянные, в остальных же местах работали перевозчики на лодках. Однако вода в Арно (название реки она узнала от проводника) была мутновато-жёлтой. Миновав многочисленные лавчонки на мосту и дома с красными черепичными крышами, французы оказались в центре города. Всё вокруг напоминало Лоренце родной Париж, и в то же время было совсем другим. За крепостной стеной тянулся такой же лабиринт узких кривых улиц, стиснутых со всех сторон домами. Но временами из-за угла вдруг показывался то ажурный фасад величавого собора, то стройные стены изящного дворца. К тому же, мощёные посредине улицы были довольно чистыми благодаря прорытым по бокам канавам, что говорило не в пользу утопавшего в любое время года в грязи Парижа. Несмотря на то, что дело шло к вечеру, вокруг было полно народа. То там, то здесь на каменных ступенях церквей виднелись группы что-то оживлённо обсуждавших горожан. Довольно часто встречались женщины в белых платках и ярких сборчатых юбках. И ещё повсюду прямо кишели вездесущие сорванцы, затевавшие драки и ссоры. От всего этого шума Лоренца изрядно устала и была рада, когда они добрались до Старого рынка, где на Кроче ди Мальта находилась гостиница «Флорентийская лилия». Её хозяина, мужчину средних лет с брюшком и уже наметившейся лысиной среди чёрных волос, звали Джованни Бутти. Когда Монбар поинтересовался, сколько у него свободных комнат, а Амори перевел вопрос друга на местное наречие, флорентиец хитровато прищурился:

– Скоро ярмарка, сеньор, поэтому с помещениями трудно…

– Ты, должно быть, не понял, кто я такой? – нахмурился, не дослушав его, барон.

– Почему же? Понял, сеньор. Ты – посол короля Карла.

Прежде, чем Монбар успел что-либо сказать, Сольё, в свой черёд, заметил:

– Я только что разговаривал с твоим конюхом, любезный хозяин, и он сообщил мне, что гостиница полупустая.

– Наверно, – продолжал молодой человек всё тем же ровным голосом, – ты забыл об этом? Но, может, это освежит твою память?

Достав из кошеля монету, он показал её Бутти. Поведение последнего сразу изменилось. Взяв деньги, хозяин низко поклонился Амори и пообещал, что разместит всех французов, а если кому не хватит места в его гостинице, то можно будет определить их к его куму через квартал отсюда. Кроме того, он выразил надежду, что пребывание его постояльцев здесь будет приятным. Лоренца, которую поражала способность Сольё быстро находить общий язык с любым, от крестьянина до знатного сеньора, бросила на молодого человека восхищённый взгляд. Монбар же, выругавшись и помянув лукавых итальянцев, приказал заносить вещи. Донне Аврелии и Лоренце досталась узкая сводчатая комната на втором этаже с единственным окном, смотревшим на рынок. Посредине стояла кровать с тростниковыми ножками и набитым свежей соломой матрацем, которую жена хозяина Лизетта Бутти застелила чистой простынёй. Лоренце с первого взгляда понравилась эта молчаливая женщина с тёмными серьёзными глазами и пышной грудью, чем-то неуловимым напомнившая ей приёмную мать донну Флери.

– Я хочу помыться, – обратилась она к хозяйке.

– Моемся мы в подвале и там же стираем одежду, – ответила та. – Я нагрею воду, а ты, мадонна, спускайся вниз со своей служанкой.

– Но моя тётушка нездорова и Катрин не может оставить её ни на минуту, – ответила девушка. – Не могла бы ты на время уступить мне свою служанку? Я заплачу.

– К сожалению, у нас всего лишь одна служанка и она постоянно занята. Правда, Джованни собирался нанять ещё одну, но в наше время так трудно найти честную девушку…

Лоренца было приуныла и тогда, заметив это, хозяйка добавила:

– Пожалуй, моя племянница сейчас свободна.

– Меня зовут Наннина, – представилась Лоренце рослая белокурая девица лет восемнадцати.

Ещё она сообщила, что родилась в деревне и в десять лет лишилась матери, после чего отец отправил её к своему брату во Флоренцию. В гостинице девушка помогала по хозяйству, заменяя всё ту же служанку, которую никак не мог нанять её дядя. Год назад у Наннины появился жених Антонио Ланди, работавший подмастерьем ювелира на рынке. Но они не могут пожениться, пока Антонио не откроет собственную мастерскую, а для этого нужны деньги. Бутти мог бы им помочь, но он немного прижимист. Хотя своих детей у них с женой нет.

Выложив всё это, племянница хозяина попыталась выведать, что привело Лоренцу во Флоренцию, но та ограничилась ответом, что надеется разыскать здесь своих родственников. Тогда Наннина переключилась на её спутников:

– А это правда, что сеньор с зелёными глазами приехал договариваться с нашим правителем о мире?

– Да.

– Слава Мадонне! – племянница Бутти перекрестилась.

– У нас многие боятся, как бы ваш король не завоевал Флоренцию, – объяснила она затем Лоренце.

– Нет, его цель – Неаполь.

– А посол короля Карла женат, мадонна?

– Насколько мне известно, нет.

– А молодой сеньор?

Дочь Великолепного ощутила укол ревности.

– У него есть невеста, – покраснев, соврала она.

В этот момент неожиданно начался перезвон колоколов.

– Что это? – испуганно спросила Лоренца.

Ей приходилось часто слышать, как звонил колокол церкви Сен-Жерве, но чтобы звон доносился отовсюду?

– Это звонят к «Анжелюс», – ответила Наннина.

Оказалось, что в определённый час все колокола Флоренции одновременно призывают к вечерней мессе, и как только она заканчивается, стража запирает городские ворота и все добропорядочные флорентийцы ложатся спать.

– Но откуда они узнают, когда следует звонить? – не могла понять девушка.

– На башне Сеньории есть часы и колокол Дуоме (собора) звонит каждый час.

Впоследствии Лоренца узнала, что флорентийцы очень ценили время и старались, чтобы зря не пропала ни одна минута.

После мытья дочь Великолепного разморило и она отправилась спать, в то время как Наннина пообещала почистить её одежду.

По привычке Лоренца проснулась рано и некоторое время не могла вспомнить: где она? Стараясь не разбудить донну Аврелию, девушка подошла к окну и открыла внутренние ставни. На Старом рынке уже вовсю кипела торговля: до неё доносились рёв ослов, скрип повозок и разноголосица спорящих между собой покупателей и продавцов. Лоренце вдруг захотелось побродить по рынку, прицениться к товарам и узнать последние новости, которые обсуждали горожане.

Через несколько минут в дверь постучалась Лизетта Бутти:

Вот твоя одежда, мадонна.

А где Наннина? – поинтересовалась дочь Великолепного.

– Моя племянница ещё спит.

Лоренца оделась и вышла на лоджию, опоясывавшую с трёх сторон квадратный двор, который был ещё пуст. Неожиданно она увидела возвышавшуюся над крышей соседнего дома деревянную вышку. На самом верху там сидела какая-то дама. Развесив длинные волосы на полях круглой шляпы с дырой посередине, она как будто чего-то ждала. Так прошло несколько минут, однако соседка явно не собиралась спускаться вниз. Заинтригованная Лоренца уже не знала, что и подумать, как тут на лоджии появилась племянница Бутти.

– Почему эта женщина сидит там? – указав на вышку, спросила у неё дочь Великолепного.

– Она золотит волосы.

– Как ты сказала?

– А разве во Франции дамы не занимаются этим? – в свой черед, удивилась Наннина.

– Нет.

– Тогда, если хочешь, мадонна, я могу дать тебе рецепт как приготовить краску. Для этого нужно собрать в мае корни орешника и шафрана, добавить бычью желчь, ласточкин помёт, серую амбру, жжённые медвежьи когти и ещё кое-что. Потом всё прокипятить, нанести смесь на волосы, надеть специальную шляпу и сидеть несколько часов под солнцем, пока краска не высохнет. И так каждую неделю.

– Но для чего столько мучений?

– Как для чего? У нас во Флоренции все хотят быть блондинками, а чёрный цвет волос сейчас не в моде.

После слов Наннины дочери Великолепного захотелось надвинуть накидку на лоб.

– А ты тоже занимаешься этим?

– Нет, – с гордостью ответила флорентийка. – Бог дал мне такие волосы с рождения.

– Я хочу погулять по городу, – после паузы сказала Лоренца. – Ты не могла бы пойти со мной, Наннина?

– Боюсь, что дядя не отпустит меня.

– Может быть, это поможет уговорить его? – дочь Великолепного достала из омоньера серебряную монетку.

– Хорошо, я попробую отпроситься после обеда, – племянница Бутти с жадностью схватила деньги. – А сейчас мне нужно идти на кухню помогать тётке.

Не успела Лоренца отойти от перил, как из боковой пристройки появился Монбар.

– Правителя нет в городе, – сообщил он девушке, – поэтому мы с Сольё сейчас отправимся на его виллу в Кайано. Вам же, мадемуазель де Нери, советую оставаться здесь и никуда не выходить из гостиницы. А когда я вернусь, мы подумаем, как найти Ваших родственников.

Последняя фраза барона, по-видимому, предназначалась для Амори, который в это время вышел во двор. Решив, что она успеет осуществить свой план до возвращения мужчин, Лоренца не стала посвящать в него капитана.

Обед подали в комнату. По внешнему виду флорентийская кухня мало отличалась от французской: зажаренный на вертеле бок молодого ягнёнка, салат, лепёшки, сыр, вино и фрукты. Но стоило Лоренце попробовать мясо, как у неё на глазах выступили слёзы. Отпив из бокала с кьянти, дочь Великолепного почувствовала себя лучше. Ей ещё предстояло привыкнуть к тому, что почти в каждое блюдо флорентийцы добавляли большое количество корицы и перца, вызывавшие сильное жжение во рту и обильное слюноотделение.

Наннина зашла за ней, как и обещала, после обеда.

– А кто нас будет сопровождать? – поинтересовалась дочь Великолепного.

В ответ флорентийка, голова которой была покрыта платком, громко фыркнула:

– Это богатые девушки выходят из дома только в сопровождении своих воспитательниц.

– Впрочем, – тут же добавила она, – я могу попросить своего жениха.

Едва они вступили на рынок, как у Лоренцы разбежались глаза. Чего тут только не было! Горы апельсинов, винограда, персиков, голубей, молочных поросят и ягнят, не считая рыбы. Кроме того, поражало количество лавок, торговавших сукном, лекарствами и пряностями – традиционными товарами флорентийцев. Тут же находились ремесленные мастерские. Причём многие мастера в это тёплое время года работали прямо на улице под небольшими навесами. Особенно радовали глаз картины живописцев и изделия ювелиров, которые по желанию заказчика могли вызолотить кубок, нанести гравировку или резьбу и сделать новую оправу для драгоценного камня.

– …мои кинжалы гораздо крепче турецких и красивее ломбардских! – расхваливал покупателю свой товар мастер.

– Антонио! – окликнула спутница Лоренцы сидевшего под навесом молодого человека с молоточком в руках, перед которым стоял раскалённый тигель и лежали щипцы.

Представив Лоренце своего жениха, Наннина спросила:

– Ты можешь отпроситься у своего хозяина, Антонио, чтобы показать мадонне город?

– Попробую, – кивнул тот.

Вдруг до их ушей донеслось:

– Вы – порода свиней! Вы погрязли в языческом блуде! Вы извращены во всём: в речи и в молчании, в действии и в бездействии, в вере и в неверии! Церковь, смрад от которой поднимается до самого неба, умножила свои блудодеяния во вселенной, превратилась в дом терпимости!

Эти слова выкрикивал низенький человек с козлиным профилем в нахлобученном капюшоне и дырявом плаще доминиканца. За ним следовали ещё два монаха с обмотанными вокруг головы концами капюшонов и кружками для подаяния в руках. Их тотчас же окружила толпа. Монеты щедро сыпались в кружки, в то время как многие из присутствующих пытались пробиться к странному проповеднику, чтобы поцеловать его руку или хотя бы край обтрёпанной сутаны. При этом кое-кто повергался на землю и самозабвенно бил себя кулаком в грудь.

– Государи сластолюбивы, жадны и горды! Они обирают вдов и сирот, притесняют народ! Дворы сделались гнездом всех развратников и преступников, там зловредные советники сосут кровь из народа, там философы и поэты при помощи всякой лжи производят до самих богов происхождение государей! – потрясая крестом и брызгая слюной, продолжал вопить монах.

– Кто это? – дёрнув Наннину за рукав, спросила Лоренца.

– Это фра Джироламо Савонарола, настоятель монастыря Святого Марка, – ответил вместо неё подоспевший Антонио. – Он родом из Феррары. Раньше никто не мог проповедовать во Флоренции больше двух Великих постов подряд, не надоев всем. А фра Джироламо слушают уже несколько лет.

– Но зачем они это делают? – девушка с отвращением указала на валявшихся в пыли людей.

– Потому что фра Джироламо – святой, – попытался объяснить ей молодой человек. – Говорят, что один ростовщик под его влиянием возвратил назад неправедно нажитые деньги – несколько тысяч флоринов.

– Неужели это правда? – усомнилась Лоренца, не видевшая ничего необычного в этом монахе в грязной сутане.

– Я был знаком с одним миниатюристом, которого обратил фра Джироламо, – заверил её Антонио. – Он принял монашество под именем фра Бенедетто. А до этого считался одним из самых модных щёголей. Если бы ты знала, мадонна, сколько мускуса и духов употреблял он тогда!

Как догадалась Лоренца, жених Наннины был поклонником Савонаролы. Однако не все окружающие разделяли его восторг.

На месте Пьеро я бы давно выгнал из города эту старую клячу фра Джироламо! – громко произнёс кто-то из группы стоявших неподалёку щёголей, в сторону которых поглядывала Наннина.

– Вот и помоги ему, мессир Лоренцо, ведь сеньор Пьеро – твой родственник! – со смехом поддержал его другой.

– А, может быть, Медичи просто боятся этого феррарца? – высказал предположение их приятель.

– Зато я, Лоренцо Торнабуони, никого не боюсь! – глаза первого незнакомца недобро блеснули. – Этому монаху нужно устроить хорошую взбучку!

– Успокойся, мессир Лоренцо! – попытались утихомирить его друзья. – Если твои слова услышит кто-нибудь из этих одержимых, то тебе даже Пьеро не поможет. Сейчас сила на их стороне.

– Но так будет не всегда, – возразил Торнабуони. – И тогда Савонаролу не спасут никакие чудеса!

Между тем монах перешёл от обличения церкви и власть имущих к призывам:

– Долой бесполезные книги! Долой фальшивое красноречие, фальшивую красоту, фальшивую науку, которая питается лишь гордостью! Долой Рим! Долой церковь! Долой веселье, долой всех, кто живёт в веселии, кто живёт весельем! Прекратите игры, прекратите балы, закройте трактиры! Теперь время рыданий, а не праздников. Готовятся великие бичи! Италия станет добычей иностранцев. Будет страшное смятение, война после неурожая, чума после войны, будут слушать одного варвара на этой площади, другого на другой, народы будут раздавлены, все люди потеряют рассудок!

Лоренца невольно содрогнулась от мрачных пророчеств Савонаролы. К счастью, закончив на этом свою речь, он ушёл с рынка и увёл за собой большую часть своих приверженцев.

– Ну, так что, хозяин отпустил тебя, Антонио? – капризно надув губы, осведомилась у жениха Наннина.

– Да.

– В таком случае, идёмте! Иначе, если я не вернусь вовремя, дядя будет ругать меня.

Первым делом флорентийка и её жених повели Лоренцу к собору Санта Мария дель Фьоре полюбоваться громадным куполом, органично выраставшим из ажурного фасада. Привыкшая к узким башням готических церквей дочь Великолепного испытала ни с чем несравнимый восторг.

– Я слышал, что Брунеллески работал над этим куполом целых восемнадцать лет, – с гордостью сообщил своим спутницам Антонио. – Даже древние нигде не достигали в своих постройках такой высоты и не решались на такой риск!

Осмотрев вдобавок бело-розовую колокольню, построенную Джотто, они направились к Воспитательному дому для подкидышей, ещё одному шедевру Брунеллески. Он показался Лоренце похожим на дворец. Особенно понравились ей украшавшие здание прелестные медальоны из покрытой глазурью обожжённой глины с изображениями спеленатых новорожденных. Открытая же арочная галерея дома с тонкими колоннами, как объяснила Наннина, нужна была для того, чтобы любой мог положить на ступени дитя.

Затем Наннина и Антонио предложили дочери Великолепного посмотреть на живых львов, которых содержали в клетке позади дворца Сеньории в честь мифического крылатого льва Мардзокко, считавшегося одним из покровителей Флоренции. Как узнала Лоренца, эти животные были талисманом флорентийцев. Если один из них подыхал, то это трактовалось, что Флоренцию ожидают несчастья и, если в клетке оставался хоть один зверь – удача не уйдёт из города.

Стрелки часов на башне Сеньории уже показывали далеко за полдень, когда девушки и их спутник добрались до Виа Ларга, где стояла воздвигнутая всё тем же Брунеллески церковь Сан Лоренцо. Рядом с ней находился дворец Медичи. С бьющимся от волнения сердцем Лоренца разглядывала жилище своих предков. Из массивных огромных камней нижнего этажа органично вырастали простые, без всякой отделки, стены с полукруглыми окнами, а из них вздымался ввысь лёгкий, из мелкой кладки, третий этаж. От постройки веяло солидностью и одновременно величием. На фасаде красовался герб Медичи – шесть шаров в золотом поле: пять красного цвета и один лазурный. При виде их девушка вспомнила оттиск перстня на грамоте Великолепного.

Не успела Лоренца расспросить Антонио о шарах, как послышался цокот копыт и из-за угла показалась кавалькада, состоявшая из одних мужчин. До сих пор им почти не встречались всадники, из чего можно было сделать вывод, что флорентийцы предпочитали пешие прогулки. Прижавшись вместе с Нанниной и Антонио к фасаду Сан Лоренцо, дочь Великолепного с любопытством рассматривала приближающийся кортеж. Впереди ехал молодой человек в чёрном берете и коротком красном платье. У него были прямые светло-русые волосы и красивое лицо, которое портило надменное выражение. Сзади слуги везли на повозке огромные туши кабанов.

– Это сеньор Пьеро возвращается с охоты, – сообщил Ланди, и Лоренца поняла, что видит перед собой правителя Флоренции.

Однако среди свиты Пьеро не было ни Монбара, ни Сольё. Между тем створки тяжёлых бронзовых ворот распахнулись, пропуская кавалькаду, и снова захлопнулись. Всё исчезло, словно волшебный сон.

Простившись с Антонио возле рынка, девушки вернулись в гостиницу. Наннина отправилась на кухню, а Лоренца присела отдохнуть возле обеденного стола в ещё пустом зале.

– Чем могу служить, мадонна? – спросил, подойдя к ней, хозяин.

– Я бы выпила воды, – ответила дочь Великолепного, у которой после прогулки пересохло в горле.

Бутти сам принёс ей бокал с водой, однако сразу не удалился, вероятно, желая поговорить.

– Моя племянница сказала, что вы встретили на рынке Савонаролу, – начал он издалека.

– Да, это так, – подтвердила девушка.

Дядя Наннины вздохнул:

– Покойный сеньор Лоренцо допустил большую ошибку, пригласив этого феррарца во Флоренцию. Мало того, что Савонарола отплатил ему чёрной неблагодарностью, отказав в отпущении грехов на смертном одре, так он ещё и после кончины Великолепного продолжает поносить Медичи и папу, призывая Божью кару на их головы.

– Что ты сказал? – переспросила Лоренца, не поверив своим ушам. – Савонарола отказал в отпущении грехов покойному правителю?

– Да, об этом известно всей Флоренции.

– Но как такое могло произойти?

– Если тебе интересно, мадонна, я могу рассказать. У Великолепного за всю его жизнь накопилось немало грехов. Впрочем, как и у нас всех. Но некоторые воспоминания особенно терзали его сердце. Первое из них – это взятие Вольтерры.

– В окрестностях этого города богатые квасцовые рудники, – объяснил хозяин Лоренце. – А квасцы, как известно, необходимы при изготовлении сукон, которые Флоренция поставляет во все страны. Поэтому, когда жители Вольтерры захотели единолично владеть ими, сеньору Лоренцо пришлось применить силу. Правда, некоторые потом упрекали его, что город и так сдался на милость победителя и не было необходимости устраивать там резню. Но ведь он не мог предвидеть, что наёмники выйдут из повиновения! А когда узнал об этом, то лично проехал по городу, раздавая деньги пострадавшим. Хотя лично я считаю, что Великолепный поступил правильно: если бы Вольтерра отпала от Флоренции, то её примеру могли последовать и другие тосканские города.

– А какой второй грех? – спросила заворожённая его рассказом девушка.

– Дело в том, что покойный сеньор Лоренцо был слишком щедр. Он часто устраивал раздачи денег беднякам, карнавалы для всех жителей и вёл большое строительство в городе, чем многие кормились. Поэтому неудивительно, что, постоянно нуждаясь в деньгах, он занимал у своих друзей и даже вынужден был продать некоторые из своих великолепных имений. В конце концов, ему пришлось наложить руку на кассу государственного долга и обеспечения приданым при выходе замуж бедных девиц. Это вызвало большое возмущение, так как обе они состояли из доброхотных пожертвований и считались неприкосновенными. Когда же два года назад Великолепный тяжело заболел, он не поверил, что собственный духовник сможет отпустить ему эти грехи и пожелал исповедаться своему врагу, то есть Савонароле.

– И что же произошло дальше? – вырвалось у Лоренцы, так как Бутти внезапно умолк.

– Никто об этом не знает, потому что они остались наедине. Однако ходят упорные слухи, что Савонарола отказал сеньору Лоренцо в пастырском благословении.

– Как это жестоко, – на глазах у дочери Великолепного выступили слёзы.

– Я тоже так считаю, мадонна. Ведь отпущение грехов перед смертью даётся даже разбойникам.

– Неужели никто не осудил за это Савонаролу?

– Нет, скорее, наоборот: у него даже прибавилось сторонников.

– Не понимаю, как мог сын Великолепного ему это спустить?

– А что он может сделать? Когда сеньор Пьеро запретил Савонароле проповедовать в церкви, тот вышел на улицу. К тому же, настоятеля Святого Марка поддерживает полгорода и даже в окружении правителя у него есть почитатели.

Лоренца с изумлением посмотрела на своего собеседника. Её удивляло, что простой содержатель гостиницы мог так хорошо разбираться в политике. Словно угадав её мысли, Бутти добавил:

– В моей гостинице останавливаются разные люди, в том числе, иностранцы. Так что я наслушался здесь всякого. Говорят даже, будто король Карл собирается по пути в Неаполь завернуть во Флоренцию, чтобы свергнуть власть Медичи…

Только теперь девушка поняла, что откровенность с ней дяди Наннины объяснялась его желанием самому что-либо узнать от неё.

– Мне ничего неизвестно об этом, – поднявшись, дочь Великолепного достала из кошеля монету и протянула её Бутти.

– За что? – удивился тот.

– За твой интересный рассказ.

Флорентиец махнул рукой:

– За это я денег не беру. Тем более, что беседовать с тобой – одно удовольствие, мадонна.

Неожиданно лицо Бутти изменилось, как будто он что-то или кого-то увидел за её спиной. Обернувшись, девушка встретилась взглядом с Монбаром.

– Мне нужно поговорить с Вами, мадемуазель де Нери, – сказал тот, когда хозяин удалился.

– Я слушаю Вас, сеньор.

– Как Вам известно, мы с Сольё сегодня были на вилле Кайано, где правитель охотился на кабанов.

– Надеюсь, мои родственники приняли Вас хорошо, – нерешительно произнесла девушка, видя, что капитан о чём-то задумался.

– Да, Пьеро и его брат, кардинал, были очень любезны. Поэтому у меня сложилось впечатление, что Медичи склоняются к союзу с нами.

– А что Вы делали в моё отсутствие? – вдруг спросил барон.

– Немного прогулялась по городу вместе с племянницей хозяина и её женихом, – призналась Лоренца.

– Я же говорил, чтобы Вы не выходили из гостиницы!

– Простите, сеньор, но мне было скучно сидеть здесь.

– Хорошо, у Вас будет возможность развлечься, – после паузы сказал друг Амори. – На следующей неделе Медичи устраивают праздничный турнир и бал в честь меня как посла короля Франции. Считайте, что Вы тоже приглашены, мадемуазель де Нери.

От растерянности у Лоренцы перехватило дыхание, а капитан тем временем добавил:

– Для Вас это прекрасная возможность предъявить правителю грамоту Вашего отца и потребовать подтверждения своих прав.

– Я подумаю об этом.

– Но о чём же тут думать? Разве Вы не за этим приехали во Флоренцию?

Уловив иронию в его словах, Лоренца испугалась: неужели Монбар догадался о её чувствах к Амори? На турнире в Мо она убедилась, чем могла обернуться его ревность для молодого человека.

– Или Вы боитесь, что Медичи откажутся принять Вас в свою семью? – продолжал Монбар.

– Нет. Просто я хочу сначала убедиться, что эта семья подходит для меня, – Лоренца изо всех сил старалась сохранить спокойный вид.

– Так Вы пойдёте на празднество?

– Да, но как дочь покойного Бернардо де Нери. Что же касается моего настоящего происхождения, то позвольте мне самой решить: стоит мне открываться Медичи или нет.

– Вы – очень ловкая и умная девица, мадемуазель де Нери, но не пытайтесь перехитрить меня, – в голосе капитана неожиданно прозвучала угроза.

– Я не понимаю Вас, сеньор.

– Ладно, поговорим об этом в другой раз. А пока не забудьте: турнир ровно через неделю.

Семья Медичи

Узнав о том, что они приглашены на бал к правителю Флоренции, донна Аврелия сразу взбодрилась. Лоренца же призвала на совет Наннину. Нужно было решить: что надеть?

Пересмотрев гардероб Лоренцы, племянница Бутти заявила:

– Это всё не годится. Тебе нужен новый наряд, мадонна.

– Но где найти хорошего портного? – вздохнула дочь Великолепного.

– Я знаю такого, – успокоила её Наннина.

Вместе с донной Аврелией девушка выбрала на рынке самые лучшие ткани, какие только смогли найти. В тот же день портной снял с них мерки и пообещал, что к празднеству всё будет готово. Однако это изрядно опустошило их кошельки, и вдова решила получить деньги по векселям Нери. С этой целью, предварительно расспросив хозяина гостиницы, они с утра отправилась в банк Донати. По просьбе донны Аврелии их сопровождал Амори, в то время как у Монбара были дела во дворце Медичи.

Болтая с Сольё о погоде и прочих незначительных вещах, дочь Великолепного не заметила, как они добрались до банка, находившегося на другом конце города. Когда их провели в кабинет банкира, Лоренца с любопытством огляделась. Противоположная от входа стена была обтянута до половины узорчатой парчой, а вверху почти под самым потолком виднелись два узких окна. Слева стоял вместительный шкаф из морёного дуба, справа же – небольшой алтарь, где под мраморным распятием, как показалось Лоренце, висела какая-то картина.

За столом спиной к окнам сидел банкир Анджело Донати. Это был ещё сравнительно нестарый мужчина с продолговатым тщательно выбритым лицом и скептическими складками возле плотно сжатых губ. Из-под его чёрной бархатной шляпы, украшенной золотой медалью, выбивались прямые жёсткие волосы. Цвет платья банкира тоже был чёрный с узкой белой полоской вокруг горла. Сначала Лоренца не разглядела цвет глаз Донати, который что-то диктовал из своей книги сидевшему рядом молодому человеку в маленькой алой шапочке и светло-коричневом платье. Однако через секунду банкир поднял голову и девушка ощутила на себе его цепкий взгляд.

– Чем могу служить, сеньор? – обратился он затем к Амори.

Представившись ему, Сольё добавил:

– А это – мадонна Аврелия Портинари и донна Лоренца де Нери. Её отец, покойный мессир Бернардо де Нери, был тоже банкиром…

– Как? Мессир Бернардо умер? – молодой человек в красной шапочке, выронив перо, изумлённо воззрился на Лоренцу.

– По-видимому, ты знал его, сеньор? – сдержанно поинтересовалась у него вдова.

– Конечно, ведь я – троюродный племянник мессира Бенедетто Нери.

Теперь пришёл черёд смутиться Лоренце. С первого взгляда она не замела сходства между служащим Донати и своим приёмным отцом. А между тем оно явно бросалось в глаза. У Бенедетто было такое же круглое добродушное лицо с живым взглядом карих глаз и слегка полноватыми губами. Возможно, её сбили с толку его длинные каштановые кудри.

Донна Аврелия тоже растерялась и не знала, что сказать. К счастью, ей на помощь пришёл банкир:

– Может быть, ты поднимешь перо, Бенедетто?

– Прости, мессир Анджело! – молодой человек, покраснев, нагнулся за пером.

Тем временем Донати, бросив сочувственный взгляд на девушку, поинтересовался затем у донны Аврелии:

– А что случилось с отцом донны Лоренцы? Отчего он умер?

– Мессир Бернардо и его супруга скончались от холеры.

Этот сухой ответ вдовы отозвался болью в сердце Лоренцы. Бенедетто Нери снова сделал какое-то движение, по лицу же банкира словно пробежала тень:

– Пусть Господь упокоит их души. Мессир Бернардо был хорошим человеком и прекрасно знал своё дело.

– Но кто же теперь управляет его конторой? – добавил Донати с озабоченным видом.

– Некий Жак Доруа, торговец тканями. Мессир Бернардо назначил донну Марию де Риччи и его опекунами донны Лоренцы.

В круглых глазах банкира возникло какое-то новое выражение:

– Ты имеешь в виду, мадонна, приёмную дочь покойного Луиджи Риччи?

– Почему ты назвал мою матушку, графиню де Сольё, приёмной дочерью, мессир Анджело? – вмешался Амори.

Донати в замешательстве посмотрел на юношу:

– Я должен был сразу догадаться, что ты – сын донны Марии. Но Бенедетто со своим пером отвлёк меня.

– Ты не ответил на мой вопрос, – настаивал Сольё.

– А разве донна Мария не рассказывала тебе о том, что Риччи удочерил её?

– Нет.

– Должно быть, у неё имелись на то свои причины.

– А кто тогда были её настоящие родители?

Лоренца растерянно переводила взгляд с взволнованного лица молодого человека на смущённое лицо банкира. Ей тоже не было известно, что мать Амори, как и её саму, удочерили. При этом девушка не замечала, что Бенедетто Нери, в свой черёд, не сводит с неё глаз.

– Но я сам мало что знаю. По словам моего покойного отца, Луиджи Риччи однажды, как обычно, уехал по делам, а возвратился уже с новорожденной девочкой. Потом поползли слухи, что он прижил её с какой-то знатной дамой. Но так как Риччи был молод, красив и богат, то это никого особенно не удивило. На протяжении долгого времени все считали донну Марию его родной дочерью. Тайна открылась только после того, как Риччи умер.

– Как это произошло?

– Родственники мессира Луиджи предъявили свои права на его имущество. Тогда всё и выяснилось.

– А разве моя матушка не являлась единственной наследницей Риччи?

– Да, он оставил всё своей приёмной дочери. Но его родственники заключили донну Марию в монастырь. Однако она сбежала оттуда во Францию, где, по слухам, вышла замуж. Поэтому родня захватила большую часть её наследства на том основании, что, во-первых, она неродная дочь Риччи, а, во-вторых, не имела права выходить замуж за иностранца без разрешения Сеньории.

– Но откуда они узнала о происхождении моей матушки?

– Не знаю.

– Кстати, донна Мария всё такая же красавица? – неожиданно спросил банкир у Сольё.

– Да, – машинально подтвердил тот. – Мне не приходилось встречать женщин прекраснее моей матушки.

Донати улыбнулся и складки возле его губ обозначились ещё резче.

– В неё была влюблена половина Флоренции. Признаться, я тоже вздыхал по донне Марии. Надеюсь, она счастлива с твоим отцом?

– Конечно, ведь они любят друг друга.

Когда, получив деньги, вдова вместе с Лоренцей и Амори вышла из банка, её догнал Бенедетто Нери:

– Прости, мадонна, но как только мои родители узнают о том, что донна Лоренца во Флоренции, они непременно захотят увидеть её, потому что мессир Бернардо был очень дружен с моим отцом. Не могла бы вы завтра придти к нам?

– Нет, только не завтра, – поспешно ответила донна Аврелия. – Наши с племянницей новые платья ещё не готовы, а я хочу произвести на родственников мессира Бернардо хорошее впечатление.

– А где вы остановились?

– В гостинице «Флорентийская лилия».

– Это недалеко от улицы Старых Кандалов, где находится дом моего отца.

Всю обратную дорогу Амори был рассеян. Вероятно, история, рассказанная банкиром Донати, потрясла молодого человека. Подобные чувства испытала и сама Лоренца, когда ныне покойный мессир Бернардо открыл ей тайну её рождения.

Вдова же, вернувшись в гостиницу, задумчиво сказала:

– Кажется, в молодости я слышала эту историю о Риччи и его приёмной дочери. Жаль, что мне довелось слишком мало прожить в доме мессира Бернардо. Поэтому я не была представлена графине де Сольё.

В оставшееся до празднества время донна Аврелия с Лоренцей навещала своих дальних родственников. При этом повсюду их сопровождали люди Монбара. Вероятно, данная любезность барона объяснялась его желанием быть в курсе всех их передвижений, но Лоренцу это ничуть не беспокоило.

Один раз Лоренца, вдова и Амори зашли в книжную лавку. Внимание донны Аврелии сразу привлёк молитвенник с красочными миниатюрами, в то время как молодой человек, присев на подоконник, углубился в «Записки» Юлия Цезаря. Что же касается Лоренцы, то её душа жаждала стихов. Не успел продавец выполнить её заказ, как в лавку вошёл Бенедетто Нери. Оглянувшись по сторонам, он сразу направился к донне Аврелии.

– Рада встрече с тобой, сеньор Бенедетто! – улыбнулась вдова. – Теперь мы с племянницей можем посетить дом твоего отца, так как наши платья уже готовы.

В ответ молодой человек вздохнул:

– У мессира Якопо вчера внезапно начался приступ подагры и завтра я должен сопровождать его на воды в Морбе. Поэтому твой визит с донной Лоренцей придётся отложить, мадонна.

– Пусть Господь пошлёт здоровье твоему отцу! – донна Аврелия перекрестилась.

В этот момент Сольё поднял голову и, в свой черёд, поздоровался с Бенедетто.

– Какие книги тебя интересуют, мессир Амори? – вежливо поинтересовался затем приказчик Донати.

– Издания по истории.

– В таком случае, советую тебе приобрести труд Джованни Виллани, – Бенедетто указал на двенадцать солидных томов «Флорентийской хроники», стоявших в шкафу позади прилавка.

Не довольствуясь этим, он попросил продавца подать ему первый том:

– Вот послушай: уже в прошлом веке во Флоренции проживало около 100 тысяч человек и было около 110 церквей, 30 госпиталей, которые обеспечивали больным 1000 коек, 200 больших суконных мастерских, выделывавших 70-80 тысяч штук сукна ежегодно. Около 20 мастерских, принадлежавших к цеху Калемалы, занимались обработкой грубого сукна, ввозимого из-за Альп, которое облагораживалось, красилось и выбрасывалось на рынок. Купцы и предприниматели обслуживались 80 банками и 600 нотариусами. В городе насчитывалось 100 лавок, торговавших пряностями и лекарствами. Хлеб выпекался в 146 пекарнях. Ежегодное потребление мяса флорентийцами составляло 4 тысячи волов и телят, около 60 тысяч ягнят. За здоровьем людей следили 60 лекарей. 80 судей поддерживали в городе закон. 10 тысяч мальчиков ежегодно обучались во Флоренции чтению и письму, в том числе науку счёта изучали 1000-1500. Около 550-600 молодых людей штудировали в четырёх высших городских школах логику и грамматику.

– Очень интересно, – вежливо ответил Амори.

Пока Сольё перелистывал книгу Виллани, донна Аврелия принялась расспрашивать Бенедетто об его семье.

По словам молодого человека, его отец, мессир Якопо, до недавнего времени возглавлял семейный банк Нери, но из-за своей болезни был вынужден передать его управление своему старшему сыну. Второй же его сын занялся торговлей. Третий, Бенедетто, как известно, служил приказчиком. А четвёртый ещё посещал школу. Что же касается двух дочерей, то они уже были замужем.

Самые близкие отношения у Бенедетто сложились со вторым братом, Франческо. С раннего детства тот грезил путешествиями в другие страны и в пятнадцать лет сбежал в Венецию, а в семнадцать вместе с генуэзцами отплыл в далёкую неведомую Московию. Но когда пять лет назад Бенедетто захотел последовать примеру Франческо, отец, узнав об этом, сначала выпорол его, а потом отправил к своему приятелю Донати.

– Мне уже исполнилось двадцать, а у нас в этом возрасте молодые люди часто уже имеют собственное дело, – пожаловался Бенедетто. – Поэтому я попросил отца или разрешить мне уехать из Флоренции, или выделить мне мою часть наследства, чтобы я смог открыть свою собственную контору.

– И что тебе ответил отец?

– Мессир Якопо сказал, что даст мне деньги только после моей женитьбы, как сделал это в отношении моих старших братьев.

– Значит, у тебя есть невеста, сеньор Бенедетто?

– Нет.

– Я уверена, что любая девушка с радостью согласится стать твоей женой.

– Не так ли, племянница? – вдруг добавила донна Аврелия, бросив многозначительный взгляд на Лоренцу.

– Да, конечно, – рассеянно ответила девушка, огорчённая тем, что Амори не обращал на неё никакого внимания.

Прежде, чем сердечно распрощаться с Бенедетто, вдова клятвенно пообещала, что после его возвращения из Морбе обязательно посетит с Лоренцей улицу Старых Кандалов.

И вот наступил праздничный день. Так как барон де Монбар изъявил желание принять участие в турнире, то сопровождать донну Аврелию и Лоренцу должен был Сольё. За час до этого девушка уже была готова и пыталась разглядеть себя в небольшом медном зеркале, которое держала перед ней Катрин, в то время как Наннина уверяла её:

– Ты будешь красивее всех на празднике, мадонна!

– Но ты ведь говорила, что во Флоренции нельзя прослыть красавицей, будучи брюнеткой, – напомнила ей Лоренца.

– Это не касается тебя, – возразила флорентийка.

Однако дочь Великолепного всё ещё сомневалась. Фасон нового платья из алого шёлка казался девушке слишком экстравагантным из-за овального выреза, который полностью открывал её высокую стройную шею. Смущали её также узкие рукава, в разрезах которых виднелось белоснежное полотно, не говоря уже о лифе со шнуровкой, заканчивавшемся выше линии бёдер, отчего юбка образовывала широкие симметричные складки.

– Не слишком ли оно… вызывающее?

– Платье должно быть богатым, а материя как можно тоньше, – ответила Наннина. – Если же ты, мадонна, оденешься в сукно, то будешь выглядеть в нём как в монашеской рясе.

– А ты что думаешь о моём наряде, Катрин?

– В нём Вы похожи на принцессу, мадемуазель!

Что же касается причёски Лоренцы, то племянница Бутти колдовала над ней не меньше часа. Пышные волосы девушки были собраны сзади в толстый пучок, вдоль щёк змеились два длинных локона, а на макушке красовалась искусственная коса, уложенная в форме венца. В таком виде Лоренца не узнавала саму себя.

– Вы – словно солнце, мадемуазель де Нери! На Вас нельзя взглянуть, не ослепнув! – восхищённо произнёс при виде девушки Амори.

Улыбнувшись молодому человеку, Лоренца сразу успокоилась. Вместе с донной Аврелией они отправились на площадь Санта Кроче, где должен был состояться турнир. Отовсюду доносились музыка и звон колоколов. Фасады домов пестрели разноцветными коврами и дорогими тканями. Улицы были заполнены народом, причём все двигались в одном направлении.

По краям площади стояли деревянные столбы с разноцветными флагами и палатки. А перед беломраморным фасадом церкви Санта Кроче, украшенным чёрным ленточным орнаментом (чисто флорентийский стиль), виднелась большая трибуна с троном для королевы празднества. С обеих сторон от неё тянулись деревянные балконы. Поднявшись по лестнице, Лоренца и вдова заняли места справа от трибуны. Как раз в это время под звуки труб появились участники турнира. Впереди ехал Пьеро Медичи в чёрном берете, украшенном алмазом, и красно-жёлтом одеянии (цветов Флоренции). Впереди него несли штандарт с изображением Флоры в белом платье, осыпающей цветами Купидона. Над богиней вилась надпись: «Прекраснейшая».

Из язвительных замечаний сидевших рядом дам Лоренца поняла, что на штандарте изображена любовница Пьеро.

За ним следовали его братья: кардинал Джованни и Джулиано Медичи, а также другие участники турнира, в том числе, Монбар. Появление правителя вызвало оживление у горожан, толпившихся за натянутым шёлком, ограждавшим площадь со всех сторон, кроме входа.

– Пале! (Шары!) Пале! (Шары!) – привычно скандировала толпа девиз Медичи.

Едва трубы смолкли, как герольды начали выкрикивать имена людей, постепенно заполнивших трибуну. Лишь трон королевы остался пустым.

Снова зазвучали трубы и турнир начался. В отличие от турнира в Мо, его участники старались не столько победить, сколько покрасоваться перед дамами, о чём свидетельствовали их позолоченное оружие и шлемы, представлявшие из себя произведения искусств, а также одетые под кирасы туники из шёлка и бархата. В конце концов, победителями вышли барон де Монбар и Пьеро Медичи. Соответственно, они заняли первое и второе места.

Теперь, согласно традиции, победитель должен был выбрать королеву турнира. Когда герольды назвали её имя, Лоренца на мгновение растерялась. Она никак не ожидала, что Монбар решится на такую дерзость.

Тогда, толкнув её локтем в бок, вдова прошипела:

– Иди уже, Лоренца.

Под приветственный гул толпы с полуопущенными веками, придававшими ей горделивое выражение, дочь Великолепного спустилась на арену. Герольды проводили её до трибуны, где девушка заняла свой трон. Монбар преклонил колено, и Лоренца поспешила вручить ему в качестве приза лежавший на ступенях позолоченный шлем в виде головы Марса.

Однако капитан не сдвинулся с места:

– Согласно местному обычаю, Вы должны мне ещё поцелуй, королева!

Представив себе, как она на глазах у толпы будет целоваться с мужчиной, девушка невольно зажмурилась. Тем не менее, Монбар, едва прикоснулся к её губам, из-за чего она невольно ощутила разочарование.

Зрители тотчас разразились приветственными криками и овациями. Снова зазвучали трубы, и на трибуну поднялся уже Пьеро. Вручив ему такой же шлем, как и Монбару, Лоренца в душе порадовалась, что за второе место поцелуй не полагался.

– Вы удивили меня, барон, – по-французски произнёс Пьеро, впившись взглядом в девушку. – Я думал, что знаю во Флоренции всех красавиц, но эта мне неизвестна.

– Позвольте представить Вам, монсеньор, мадемуазель Лоренцу де Нери. Она – флорентийка по отцу, но воспитывалась во Франции и после смерти родителей решила вернуться на родину своих предков.

– Рад приветствовать тебя в моём городе, донна Лоренца, – милостиво кивнул правитель. – Надеюсь, тебе понравится здесь.

– Я тоже надеюсь на это, монсеньор, – сдержанно ответила девушка.

Когда трубы зазвучали в третий раз, Пьеро сказал:

– Пора ехать на банкет, барон!

После чего, снова взглянув на Лоренцу, он добавил:

– Надеюсь увидеть тебя сегодня на балу в моём дворце, королева!

В это время подошли донна Аврелия и Амори. Внезапно их обогнал младший брат правителя, который с поклоном вручил Лоренце дамасскую розу:

– Прими от меня этот цветок, королева, в знак признания твоей красоты!

– Благодарю тебя, мессир! – понюхав розу, смущённо ответила девушка. – Хотя не знаю, чем удостоилась такой чести…

– Твоё имя напоминает мне об отце.

Лоренца более внимательно присмотрелась к Джулиано, который со своими рыжеватыми волосами до плеч, розовыми губками и мечтательным взглядом ореховых глаз походил на ангелочка:

– Наверно, ты очень любил своего отца?

– Да, он был необыкновенным человеком. Такого больше нет на свете!

– Мой отец тоже недавно умер.

– Мне очень жаль, – по лицу младшего сына Великолепного было видно, что он действительно сочувствует девушке.

Как оказалось, юноша был знаком с Амори. После того, как последний представил ему донну Аврелию, Джулиано поинтересовался:

– Ты приглашена на банкет, мадонна?

– Нет, мессир, – обиженно ответила та. – Поэтому мы с Лоренцей вернёмся в гостиницу, чтобы там пообедать.

– Дело в том, что Вы не были представлены супруге правителя, – пояснил Амори.

– Но это легко исправить! – тут же воскликнул Джулиано.

По его приказу слуги Медичи подали донне Аврелии и девушке лошадей и они отправились во дворец, где должны были состояться банкет и танцы. Мужчинам накрыли в столовой, а дамам, которые во Флоренции ели отдельно, на лоджии, выходившей в сад. Для Лоренцы и её спутницы слуги установили отдельный стол. Напротив сидели рыжеволосая Альфонсина Орсини, супруга правителя, и другие знатные флорентийки. Из-за их завистливых взглядов Лоренце кусок в горло не лез, в отличие от донны Аврелии, которая жадно пробовала все кушанья подряд, в том числе, мясо дикого кабана, молочного поросёнка и молодую телятину. Слуги же едва успевали разбавлять для неё вино.

После банкета, длившегося не меньше трёх часов, все двинулись в бальный зал, расположенный наверху. Однако донна Аврелия с Лоренцей, желая отдышаться, остановилась у подножия мраморной лестницы, где её и перехватил Джулиано:

– Тебе понравился банкет, мадонна?

– Да, монсеньор.

– Я предлагаю тебе с племянницей немного размяться и осмотреть нашу семейную капеллу.

Так как капелла Медичи находилась тут же, на втором этаже, донна Аврелия согласилась.

Вдоль коридора тянулась вереница прекрасных покоев, украшенных картинами, античными статуями и гобеленами, привезёнными из Фландрии. На стенах, коврах и мебели встречалось изображение герба Медичи.

– Красные шары – это вмятины, оставленные побеждённым великаном Муджелло на щите моего предка, рыцаря Аверардо Медичи, – пояснил Джулиано Лоренце. – Он прибыл в Италию вместе с Карлом Великим и осел здесь.

– А голубой шар?

– Его разрешил включить в наш герб французский король. Поэтому он – цвета знамени Франции.

Когда они вошли внутрь капеллы, Лоренца увидела над алтарём икону «Рождество» известного, по словам юноши, во Флоренции художника Филиппо Липпи. Стены же были словно опоясаны одной огромной красочной фреской, похожей на ковёр с вытканными на нём фигурами большого количества людей и лошадей на фоне великолепного пейзажа.

– Это путешествие волхвов за Вифлеемской звездой. Живописец Гоццоли изобразил здесь моего прадеда Козимо и деда Пьеро, а также их родственников, друзей и союзников.

– А вот и мой отец, – добавил Джулиано, указав на одного из всадников. – Тогда ему было примерно столько же лет, сколько мне сейчас. Рядом с ним – мессир Джулиано, младший брат отца. Он погиб во время заговора Пацци…

– Я слышала эту ужасную историю! – заметила донна Аврелия. – Кажется, мессир, твоего дядю убили прямо в церкви?

– Ты права, мадонна.

– Говорили, после него остался незаконнорожденный сын…

– Да, мой кузен Джулио. Он воспитывался в нашей семье, но потом решил стать кондотьером.

– А почему Пацци устроили заговор? – в свой черёд, поинтересовалась Лоренца.

– Они и ещё несколько других знатных семей были недовольны тем, что мой отец отстранил их от власти. Поэтому Пацци тайно вступили в сговор с папой Сикстом IV, ненавидевшем нас, Медичи, и во время пасхальной мессы в соборе Санта Мария дель Фьоре закололи моего дядю. Однако моему отцу удалось спастись и он, опираясь на поддержку народа, наказал заговорщиков.

Донна Аврелия и Лоренца перекрестились: убийство в церкви да ещё во время мессы считалось тяжким грехом.

– Моего дядю отпевали здесь, в этой капелле, – продолжал после паузы юноша. – И отца – тоже. Прошло уже два года, но я помню, что он лежал на ложе из золотистой парчи, к которой был приколот букетик фиалок, его любимых цветов…

Голос младшего сына Великолепного дрогнул, а его гостьи снова перекрестились.

– Прекрасное место! – заметила после того, как они вышли из капеллы, вдова. – Если бы я жила в этом дворце, то большую часть времени проводила бы здесь в молитвах…

– А мой отец любил отдыхать в студиоло, в самом конце коридора.

– Я бы хотела осмотреть и его, – вдруг сказала Лоренца.

– Женщинам туда вход запрещён… Но сейчас там всё равно никого нет, поэтому, думаю, мы никому не помешаем.

– А как же танцы? – прислушавшись к доносившейся сверху музыке, возразила донна Аврелия.

– У нас ещё есть время, – успокоил её Джулиано.

Миновав приёмные покои, они очутились в большой комнате с высоким мраморным сводом, вдоль стен которой стояли дубовые шкафы. У задней стены находился письменный стол Лоренцо. Над ним на полках красовались изделия из драгоценных камней, камеи, небольшие мраморные барельефы и древние рукописи. Сбоку виднелись инкрустированные столики работы флорентийца Джотто и нидерландского живописца Яна ван Эйка. Напротив, на каминной доске, была выставлена античная бронза, среди которой особое внимание привлекала фигурка обнажённого Геркулеса. Над дверями темнели на полках бронзовые головы и поблёскивали стеклянные вазы.

– К сожалению, мой отец редко бывал здесь, потому что у него было много дел, – сообщил Джулиано. – Но всегда находил время, чтобы поиграть со мной, Джованни и Гусёнком.

– Как ты сказал? – удивилась Лоренца

– Гусёнок или Глупышка – так прозвала моего старшего брата в детстве наша матушка донна Кларисса.

Его спутницы переглянулись: Пьеро и в самом деле походил на гусёнка из-за своего выгнутого носа.

– А вот Джованни отец называл не иначе, как умницей. Он хотел, чтобы мой брат стал папой и поэтому отправил его изучать право в Пизанский университет. Но ещё до того папа Иннокентий VIII, наш союзник, даровал Джованни кардинальскую шапку.

– Интересно, а какое прозвище дали тебе, мессир? – с улыбкой поинтересовалась донна Аврелия.

Юноша тоже улыбнулся:

– Отец говорил, что я – добряк.

– Я согласна с ним, мессир. Ты был очень добр к нам с племянницей! Как будто мы – твои родственницы.

– Донна Лоренца немного похожа на мою младшую сестру Контессину, которая сейчас живёт с мужем в Риме. Отец называл её Фьямчеттой (Огонёк) за рыжий цвет волос. И ещё – своей маленькой принцессой. Мы с Контессиной были большими друзьями.

Лоренце вдруг стало грустно: мессир Бернардо тоже называл её принцессой.

На противоположной стене от входа сразу бросался в глаза большой портрет черноволосого мужчины в алых одеждах и с непокрытой головой. Указав на него, юноша сказал:

– Это мой отец. Маэстро Доменико Гирландайо написал его незадолго до смерти.

С нескрываемым волнением Лоренца вглядывалась в болезненно-жёлтое лицо Великолепного с длинным носом, похожим на утиный клюв, и бескровными губами. Девушку поразило то, что её родной отец был так уродлив.

– Его называли самым безобразным человеком в Италии, – Джулиано словно угадал мысли девушки. – Но стоило моему отцу захотеть – и он мог расположить к себе любого. Примером тому служит его поездка во враждебный Неаполь вскоре после гибели дяди. Когда мой отец явился туда, то изумил короля величием своей души, ясностью ума и мудростью суждений. Тогда Ферранте I окружил его ещё большим почётом и стал подумывать о том, как бы заручиться дружбой такого человека вместо того, чтобы иметь его врагом.

Услышав шорох за своей спиной, девушка невольно вздрогнула и обернулась. В это время из-за шкафа вышел худощавый седой человек лет шестидесяти в красной шапочке и такого же цвета накидке.

– Ты здесь, Марсилио? – удивился сводный брат Лоренцы.

После чего представил того своим спутницам:

– Сэр Марсилио Фичино, врач и каноник Сан Лоренцо.

– Хочу заметить, что я предоставил другим заниматься медициной, ибо в наше время это стало опасным занятием, и не проповедую ничего, кроме учения Платона, – меланхолично добавил Фичино.

– В самом деле, я забыл упомянуть, что Марсилио является последователем этого философа, – улыбнулся юноша.

– Я читала речи Платона, – сообщила Лоренца.

– Рад встретить интерес к нему в столь юном создании, – вежливо отозвался каноник.

Вспомнив о письме донны Марии, в котором та нежно упрекала её как раз за отсутствие интереса к древнему философу, девушка слегка смутилась и тут же дала себе слово ещё раз перечитать Платона. К счастью, в это время Джулиано спросил у Фичино:

– Что ты делаешь здесь один, Марсилио, когда все развлекаются?

– Ищу трактат Аристотеля для монсеньора Джованни.

– Скажи, сэр Марсилио, а почему ты считаешь, что профессия врача стала опасной в наше время? – поинтересовалась вдова.

Каноник переглянулся с сыном Великолепного.

– Марсилио имел в виду лекаря, которого Пьеро бросил в тюрьму за то, что тот не смог вылечить нашего отца, – нахмурившись, ответил за него Джулиано.

Не успела донна Аврелия снова открыть рот, как в библиотеку вошли ещё двое мужчин. Младшему из них, одетому с изысканностью светского щёголя, было где-то около тридцати. Концы длинных рыжих волос незнакомца были тщательно завиты, а брови выщипаны, согласно последней моде, предписывавшей это не только женщинам, но и мужчинам. Приблизившись к Лоренце, он с юношеской пылкостью воскликнул:

– Позволь твоему рабу преклонить перед тобой колени, о, самая прекрасная из королев!

– Не правда ли, Анджело, что она – само олицетворение юной Венеры? – добавил незнакомец, обращаясь уже к своему приятелю:

– Согласен с тобой, мессир. Я с удовольствием прошёл бы с ней по извилистым путям наслаждения, – развязно произнёс его горбоносый спутник, в котором Лоренца узнала того самого мужчину, который был с Джулиано в книжной лавке.

После чего он повернул к девушке своё некрасивое, но живое и подвижное лицо в обрамлении прямых чёрных волос:

– Разреши и мне принести дань восхищения на твой алтарь, богиня!

В этот момент вдова поспешила заслонить Лоренцу своим тощим телом:

– Мы не знаем вас, сеньоры!

– Я – мессир Джованни Пико, граф деи Конти делла Мирандола, – представился рыжеволосый.

– А это, – перевёл взгляд на своего спутника граф, – сеньор Анджело Амброджини или Полициано, так как он родом из города Монтепульчано (на латыни Mons Politianus).

– Сеньор Анджело воспитывал меня и братьев и был близким другом моего отца, как и мессир Джованни с Марсилио, – добавил сын Великолепного.

– Мессир Джулиано, тебя зачем-то хотел видеть мессир Пьеро, – сообщил юноше Полициано.

Пообещав вдове скоро вернуться, Джулиано вышел. Воспользовавшись этим, граф снова обратился к Лоренце:

– Мессир Джулиано не успел поведать тебе, королева, что Анджело – знаменитый поэт.

Заметив интерес в глазах девушки, никогда не видевшей настоящих поэтов, Мирандола тут же спросил:

– Ты читала его стихи, мадонна?

– Нет. Из итальянских поэтов я знаю только Петрарку и Данте.

– Если желаешь, я могу прочитать отрывок из своих «Станс» о рождении Венеры, – предложил Полициано.

Лоренца застенчиво кивнула и поэт начал декламировать:

Эгеем бурным, колыбель чрез лоно

Фетиды поплыла средь бурных вод…

Создание иного небосклона,

Лицом с людьми несходная, встаёт

В ней девственница юная. Влечёт

Зефир влюблённый раковину к брегу,

И небеса их радуются бегу.

Пред ней с улыбкой небо и стихии,

Там в белом оры берегом идут,

Им ветер треплет волосы златые…

Как вышла из воды, ты видеть мог,

Она, рукой придерживая правой

Свои власы, другой – прикрыв сосок.

У ног святых её цветы и травы

Покрыли свежей зеленью песок.

– Что ты думаешь о моих стихах? – закончив чтение, поинтересовался Полициано.

– Я словно увидела богиню воочию, – призналась Лоренца.

– Браво! Ты получил сейчас лучшую похвалу своим стихам, Анджело, какую только можно придумать, – заметил Мирандола.

Поэт же добавил:

– Наш живописец Алессандро Филипепи по прозвищу «Боттичелли» (Бочонок), прочитав мои «Стансы», изобразил стоящую на раковине в полный рост Венеру. Сейчас эта картина находится на вилле Кастело, которая принадлежит сеньору Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи, кузену Великолепного.

– Вероятно, эта Венера очень красива? – спросила Лоренца.

– Ты похожа на неё, королева, если не считать цвета волос, на которые Сандро не пожалел золотой краски.

– Да, я знаю, что во Флоренции считают красивыми только блондинок.

– Если это тебя утешит, мадонна, то я скажу, что одна из самых очаровательных женщин, в которых был влюблён Великолепный, имела такие же волосы, как у тебя, – заверил Лоренцу Полициано.

– Не так ли, сэр Марсилио? – обратился он затем за поддержкой к канонику.

– Да, – подтвердил тот. – Она не уступала по красоте блондинке Симонетте Веспуччи, которую так любил рисовать наш Сандро.

– А как звали брюнетку, в которую был влюблён покойный правитель? – поинтересовалась Лоренца.

Поэт секунду помедлил:

– К сожалению, это было так давно, что я уже не помню её имени. А ты помнишь, сэр Марсилио?

– Нет.

– Наверно, это случилось до того, как мне посчастливилось поселиться здесь, – вмешался Мирандола. – Потому что я никогда не забываю имён красивых женщин.

– А кто такая мадонна Симонетта Веспуччи? – снова спросила Лоренца.

– Сама она была родом из Генуи, но вышла замуж за флорентийца, Марко Веспуччи. – оживился Полициано. – Когда по случаю заключения Флоренцией союза с Венецией и Миланом в тысяча четыреста семьдесят пятом году состоялся турнир, то Джулиано, младший брат Великолепного, стал победителем и провозгласил мадонну Симонетту своей Дамой и королевой праздника. А я сочинил в его честь «Стансы на турнир».

Фичино же задумчиво произнёс:

– Удивительно, как их судьбы были тесно связаны между собой! Ведь наш «Принц юности» погиб ровно через два года после смерти генуэзки, будто она не хотела долго оставаться там, на Небе, без него.

– А от чего умерла мадонна Симонетта?

– От лёгочной болезни совсем молодой.

– Однако ваши воспоминания, друзья, навеяли тоску на нашу королеву, – нарушил воцарившееся после слов Фичино молчание граф.

– Может быть, поднимемся в зал для танцев? – предложил он затем.

Прежде, чем уйти, девушка бросила последний взгляд на портрет своего отца. Ей показалось, что она заметила там то, чего не видела раньше: в тёмных глазах Лоренцо светились ум и лукавство, а улыбка на безобразных губах не была лишена привлекательности.

Поднявшись на третий этаж, они оказались в просторном зале, где пары, сходясь и расходясь, танцевали пиву. У Лоренцы зарябило в глазах от бархата, парчи и камчатной ткани, из которых были сшиты платья дам. Молодые же люди и франты, подобные Мирандоле, носили лёгкие разноцветные туники ниже колен, хотя у некоторых они были гораздо короче. Более пожилые предпочитали тёмные одежды с широким воротом и вшитыми рукавами, ниспадавшие с плеч почти до самой земли.

– Смотрите, королева! – услышала Лоренца позади себя чей-то возглас.

Однако не успела она оглянуться, как граф пригласил её на танец.

– Ты так прекрасна, донна Лоренца, что в твоём присутствии следует говорить только о любви, – сказал он, вперив в Лоренцу свой пронзительный взгляд.

– Я не знаю, что такое любовь, мессир Джованни, – уклончиво ответила та, украдкой высматривая в толпе Амори.

– Лик Божий является в трёх по порядку расположенных зеркалах: в ангеле, в душе и в теле мира. Блеск и красота Божьего мира, так отражённые, должны быть названы всеобщей красотой, а всеобщее устремление к этой красоте должно называться любовью.

Так и не обнаружив Сольё, Лоренца неожиданно увидела Монбара, танцующего неподалёку с довольно привлекательной блондинкой. Время от времени барон что-то нашёптывал ей на ушко, делая вид, будто не замечает Лоренцу, которая невольно почувствовала себя уязвлённой.

– Какая красивая дама, – сказала она, кивнув в сторону блондинки.

– Ты имеешь в виду, мадонна, любовницу Пьеро?

– Ах, как я жалею, что уже женат! – после паузы продолжал партнёр Лоренцы. – Иначе я бы стал добиваться твоей любви, мадонна.

В этот момент танец закончился и в зал вошёл Амори.

– Я искал Вас и мадемуазель де Нери по всему дворцу, – укоризненно сказал молодой человек донне Аврелии. – Где вы были?

Выслушав извинения вдовы, Сольё затем обратился к Лоренце:

– У Вас не слишком радостный вид. Вам не понравился праздник?

– Просто меня немного утомил разговор с графом Мирандолой.

– Вот как? А мне показалось, что он очень старался понравиться Вам.

– Возможно, но его усилия пропали даром.

– Вы слишком неприступны, – Сольё покачал головой. – Прошу Вас, улыбнитесь. Ведь Вы – королева праздника и все смотрят на Вас.

Девушке вдруг захотелось признаться ему, что весь свой успех она променяла бы на то, чтобы остаться с ним наедине.

Больше они не успели ничего сказать друг другу, так как к ним приблизился сам правитель:

– С позволения твоей тётушки, я хочу пригласить тебя на танец, королева!

Лоренца невольно обратила внимание, что хотя у Пьеро были такие же блестящие карие глаза, как у Джулиано, его взгляд был не мечтательным, а каким-то пустым.

– Мне показалось, что Мирандола ухаживал за тобой, – начал издалека правитель, ведя девушку в танце.

– Нет, граф просто очень любезен.

– В самом деле, Пико – милейший человек, хотя и неудачник. Иначе как назвать того, кто, будучи потомком знатного рода владетелей Мирандолы, добровольно отказался от власти?

– Прости, монсеньор, но я не считаю графа неудачником.

– Просто ты ещё не знаешь о нём всего, – снисходительно усмехнулся Пьеро. – Однажды он пригласил всех желающих в Рим на философский турнир, обещая при этом оплату всех расходов для неимущих философов взять на себя. Когда же специальная комиссия по приказу папы ознакомилась с главными тезисами тех положений, которые Мирандола собирался обсуждать на турнире, то они были признаны еретическими. После чего ему запретили не только диспут, но и любое публичное чтение этих тезисов. Испугавшись инквизиции, Пико сбежал во Францию, где его и арестовали. Спасло графа лишь заступничество моего отца, по просьбе которого папа разрешил ему поселиться близ Флоренции. И только в прошлом году Пико было даровано полное прощение.

Несмотря на то, что Пьеро явно пытался настроить её против Мирандолы, Лоренца, наоборот, проникалась всё большим сочувствием к последнему. Видя, что она молчит, правитель сменил тему:

– Посол короля Карла упоминал о том, что твой отец был родом из Флоренции.

– Да, монсеньор.

– Тогда, может, ты останешься здесь?

– Это будет зависеть от того, как меня примут родственники.

– Если они не захотят приютить тебя, то я мог бы тебе помочь. Например, подарить виллу или даже дом в городе.

Предложение Пьеро было настолько неожиданным для Лоренцы, что она растерялась.

– Благодарю тебя, монсеньор, – наконец нашлась девушка. – Но мой отец был состоятельным человеком и я сама могу купить себе дом.

– Тогда разреши хотя бы пригласить тебя и твою тётушку на мою виллу в Кареджи, – не отступал правитель. – После дня Святых Марий я устраиваю там праздник.

– Мы не можем поехать туда одни…

– Хорошо, французы тоже получат приглашение.

Внезапно прямо посреди танца музыка смолкла, потому что в зал ввалилась шумная компания во главе с Лоренцо Торнабуони. Хотя со времени событий на рынке прошло время, Лоренца сразу узнала его по красивому, но уже слегка обрюзгшему лицу и торсу Аполлона.

– В чём дело, мессир Лоренцо? – правитель нахмурился. – Я послал тебе приглашение, а ты приходишь слишком поздно и, к тому же, нарушаешь порядок!

В ответ Торнабуони, опиравшийся на чьё-то плечо, иронически хмыкнул:

– И ты говоришь мне о порядке, сеньор Пьеро? Ты, не могущий справиться с каким-то монахом, который проклинает тебя на каждом шагу?

– Да ты пьян! – Пьеро, словно в поисках поддержки, растерянно обвёл глазами зал. – Иди лучше домой, иначе я буду вынужден…

– Что же ты сделаешь? – Лоренцо и в самом деле едва держался на ногах. – Может быть, прогонишь меня? Или Савонарола сделался тебе дороже брата и ты забыл о том, как он отплатил за гостеприимство твоему отцу?

Правитель не успел ничего ответить, так как в разговор вступил средний сын Великолепного:

– Настоятель Святого Марка – лицо духовное. Поэтому судить его может только церковный суд. Тебе же, мессир Лоренцо, и вправду лучше уйти или мы забудем о нашем родстве.

В последних словах кардинала прозвучала явная угроза, однако Торнабуони не захотел прислушаться к нему.

– А тебе, монсеньор, вообще лучше молчать! – бросил он в лицо брату Пьеро. – Всем известно, что с тех пор, как папой стал Борджиа, ты лишился всякого влияния в Риме! Поэтому занимайся-ка лучше изучением своих манускриптов!

По рядам присутствующих пронёсся ропот. В этот момент к смутьяну приблизился Мирандола.

– Послушай, мессир Лоренцо, – мягко сказал он, положив свою руку на плечо Торнабуони. – Если ты хочешь поговорить о фра Джироламо, приходи завтра ко мне. А сейчас давай я отведу тебя домой.

Но тот, сбросив его руку, презрительно ответил:

– Не прикасайся ко мне, граф, потому что твои объятия сродни Иудиным. Ведь все вы: и ты, и Фичино, и Полициано – предатели. Вы предали Великолепного, едва он умер, хотя при жизни считались его близкими друзьями, а теперь лижете пятки Савонароле!

– Прошу тебя, выбирай выражения, мессир Лоренцо, – бледное лицо Мирандолы сделалось подобно туче.

– А что ты мне сделаешь? Наведёшь порчу? Ведь не зря говорят, что ты – колдун и чернокнижник! И что люди, вызвавшие твоё неудовольствие, обычно долго не живут! Но я тебя не боюсь! Что же касается моих слов, то всем известно, что я сказал истинную правду. Если бы не ты, Савонарола никогда бы не появился в нашем городе!

Неизвестно, чем бы всё закончилось, но тут вперёд выступил Джулиано Медичи.

– Ты утверждаешь, мессир Лоренцо, что вокруг одни предатели и только тебя можно назвать истинным другом моего отца? – звонкий голос юноши дрожал от волнения. – Но все знают, что на самом деле ты всегда завидовал ему! И если сейчас пытаешься доказать обратное, то только затем, чтобы приобрести популярность. Но тебе никогда не сравниться с Великолепным! Потому что мой отец умел не только ненавидеть, но и любить. А ты разве любишь кого-нибудь, кроме себя самого?

На протяжении нескольких секунд Лоренце казалось, что Торнабуони сейчас ударит Джулиано. Однако вместо этого Лоренцо, не произнеся больше ни слова, удалился в сопровождении своих приятелей. Джулиано же спокойно вернулся на своё место, и Лоренца подумала, что из трёх братьев Медичи он один вёл себя так, как подобает сыну Великолепного. Между тем Пьеро махнул рукой и танцы возобновились.

– Надеюсь, это происшествие не испортило тебе настроение, королева? – осведомился он у Лоренцы.

– Нет, монсеньор.

– Обещаю, что в Кареджи не произойдёт ничего подобного.

Когда танец закончился, они остановились как раз напротив Альфонсины Орсини, которая бросила в сторону Лоренцы ревнивый взгляд. Но едва девушка попыталась присоединиться к донне Аврелии, как её перехватил Монбар:

– Надеюсь, мадемуазель де Нери, Вы не откажете мне в удовольствии потанцевать с Вами?

– О чём Вы говорили с правителем? – был первый вопрос барона, как только музыканты заиграли вновь.

– Сначала он предложил купить для меня дом, а потом пригласил на свою виллу Кареджи.

– И Вы согласились?

– Насчёт дома – нет. Но ведь на вилле будут и другие гости. Правитель обещал пригласить также Вас и мессира де Сольё.

– Вы играете в опасную игру, – после паузы произнёс Монбар. – Судя по всему, Пьеро заинтересовался Вами…

– Но в этом нет ничего плохого.

– Да, если во Фьезоле Вы собираетесь открыть ему своё настоящее имя.

– Я ещё ничего не решила.

– Так решайте быстрее, мадемуазель де Нери. Иначе, не успеете Вы моргнуть глазом, как станете любовницей собственного брата.

– Это невозможно. Я никогда не пойду на кровосмешение!

– Обстоятельства иногда бывают сильнее нас, а Вы – всего лишь слабая девушка.

Разговор с Монбаром расстроил Лоренцу и ей расхотелось танцевать.

– Здесь душно, – сказала она вдове.

– Давайте выйдем во двор, – предложил Амори.

На улице уже стемнело, но горящие факелы полностью освещали большой квадратный двор, окружённый с трёх сторон мраморной колоннадой, в нишах которой белели статуи. Пройдя под аркой, они очутились во втором дворе, где был разбит сад. При свете всё тех же факелов были хорошо видны самшитовые деревья, подстриженные в форме зверей и других диковинных фигур. Прямая аллея вела к высокому постаменту с мраморной статуей прекрасной женщины. Схватив рукой за волосы коленопреклонённого мужчину, она угрожала ему мечом.

– Интересно, кто это? – указав на статую, сказала Лоренца.

– Это библейская героиня Юдифь, которая, как известно, убила вражеского военачальника Олоферна, – ответил ей вместо Сольё какой-то молодой человек, до этого в задумчивости опиравшийся на постамент. – Её изваял покойный Донателло, мой учитель.

В свой черёд, Амори с любопытством спросил у незнакомца:

– Как твоё имя, сеньор?

Ученик Донателло исподлобья посмотрел на Сольё. На вид он был немного младше Амори. Коротко подстриженные тёмные волосы и скромное платье выделяли его среди нарядных гостей, прогуливавшихся по саду. А угрюмое выражение лица объяснялось, очевидно, тем, что на его переносице виднелась вмятина, возникшая, вероятно, от сильного удара.

– Зачем тебе моё имя? – недружелюбно поинтересовался он у Сольё.

– Но я ведь должен знать, с кем говорю.

Вероятно, почувствовав неодобрение Амори, незнакомец вдруг оторвался от постамента и растворился в толпе.

– Очень странный молодой человек, – заметил Сольё, проводив его взглядом.

– И, к тому же, дурно воспитан, – пожала плечами донна Аврелия

На выходе из сада они снова столкнулись с Мирандолой и Полициано.

– Вы разве уже покидаете нас? – поинтересовался граф.

– Да, мы с племянницей устали, – ответила вдова.

– Жаль, потому что праздник без королевы – это не праздник!

В этот момент дочь Великолепного снова увидела того самого неприветливого незнакомца, которого они встретили возле статуи Юдифи.

– Ты не знаешь того юношу, сеньор Анджело? – тихо спросила она у поэта.

– Это наш молодой скульптор Микеланджело, – посмотрев в ту же сторону, ответил Полициано. – Он – сын того самого Андреа Буонаротти, который утверждает, что ведёт своё происхождение от графов Симони-Каносса.

– А это действительно так? – Лоренцу заинтересовал странный скульптор.

Поэт пожал плечами:

– Право, не знаю, мадонна. Я плохо разбираюсь в генеалогии.

– В этом Андреа больше спеси, чем истинного дворянства, – услышав его слова, высказал своё мнение граф. – А вот Микеланджело – действительно талант.

– И открыл его Великолепный, – подхватил Полициано. – Я помню, сеньору Лоренцо пришлось приложить немалые усилия, чтобы уговорить его отца отдать Микеланджело в школу скульпторов.

– Мы только что встретили Микеланджело в саду и он показался мне не слишком разговорчивым, – заметил Сольё.

Полициано и Мирандола переглянулись.

– Да, это водится за ним с тех пор, как один из учеников Гирландайо, в боттеге которого Микеланджело одно время учился, в пылу спора сломал ему ударом кулака нос, – объяснил поэт.

Поболтав ещё немного с друзьями Великолепного, Лоренца, донна Аврелия и Сольё вернулись в гостиницу.

Отвергнутая любовь

Композиция фрески была спокойна и торжественна: распятый Христос, над ним – Бог-отец, а по бокам – Богоматерь и любимый ученик. Лишь один жест нарушал общую неподвижность – Мария чуть приподнятой рукой указывала на распятие Сына. При этом её взгляд, казалось, был обращён прямо на молящихся.

Дочь Великолепного в последний раз перекрестилась и поднялась с колен. Она пришла в собор Санта Мария дель Фьоре вместе с донной Аврелией, чтобы помолиться и заказать мессу за упокой души своих приёмных родителей.

Вместе со своей спутницей девушка проследовала между рядами величественных колонн под тремя стрельчатыми арками к мраморной чаше со святой водой. Какой-то мужчина подал им воду в ковше и сказал:

Приветствую тебя, мадонна, и твою прекрасную племянницу!

Приглядевшись, девушка узнала Мирандолу. Вдова же поспешно ответила:

– Мы с племянницей рады встрече с тобой, сеньор!

– Ты обратила внимание на алтарную икону, мадонна? – спросил граф, когда они вышли через бронзовые ворота из церкви и стали спускаться по мраморным ступеням вниз мимо группы горожан, громко обсуждавших какой-то стих из Данте.

– Да.

– Это «Поклонение волхвов» написал Боттичелли. А ты узнала там меня?

– К сожалению, нет.

– Сандро поместил меня напротив Лоренцо. Рядом с живыми тогда ещё членами семейства Медичи он изобразил также и мёртвых, например, Джулиано. Что же касается фрески с изображением Троицы, то она работы Мазаччо. Когда он умер, ему ещё не исполнилось и двадцати восьми. Однако после Джотто Мазаччо первым достиг значительных успехов в живописи.

– Сегодня чудесный день, – после паузы заметила вдова, явно не зная, что ещё сказать.

– Да. Не желаете ли прогуляться со мной по саду Сан Марко? – неожиданно предложил граф. – Я бы показал вам собранные там древности.

Пройдя квартал, донна Аврелия и Лоренца вместе с Мирандолой пересекли площадь Сан Марко, вспугнув ворковавших там голубей, и очутились в великолепном саду, вдоль стен которого тянулись открытые лоджии с мраморными бюстами. Мирандола рассказал им, что раньше сад принадлежал Медичи. Но при Великолепном это место сделалось доступным для посещения. По прямой, обсаженной кипарисами дорожке, они приблизились к фонтану, где виднелась на пьедестале бронзовая статуя мальчика, вынимающего из ноги занозу.

– А что там? – вдова указала на небольшой павильон в центре сада, от которого, словно лучи, отходили аллеи.

– В этом здании работают скульпторы. Там же хранится собранная Лоренцо коллекция монет, камей и медалей.

– А можно подойти поближе?

– Вон там, – граф указал на бронзовые медальоны поверх колонн, – скульптор Бертольдо, которого Великолепный поставил наблюдать за садом, изобразил события заговора Пацци, а также портретные изображения Джулиано с надписью на латыни поверх головы: «Скорбь народа» и Лоренцо – «Благо народа».

Внимание Лоренцы привлёк сидевший возле павильона спиной к ним юноша, который уверенно водил резцом по куску дерева. Затаив дыхание, девушка следила за тем, как из-под разлетавшихся во все стороны стружек проступило искажённое мукой прекрасное мужское лицо. Внезапно, словно почувствовав их присутствие, молодой человек обернулся.

– Прости, что мы подошли незаметно, Микеланджело, – запросто обратился к нему граф. – Но нам не хотелось мешать тебе.

– А что это будет? – указав на дерево, поинтересовалась, в свой черёд, донна Аврелия у молодого скульптора.

– Распятие для приора церкви Сан Спирито, – коротко ответил тот.

– Если ты будешь и дальше работать так усердно, Микеланджело, то, пожалуй, сможешь потягаться с древними, которые всему предпочитали скульптуру, как многие сейчас предпочитают ей живопись, – задумчиво произнёс Мирандола.

– И всё-таки, скульптура – это первое из искусств, – упрямо возразил Микеланджело. – Разве в своё время Бог не вылепил из глины первого человека Адама?

– Пожалуй, – кивнул граф. – Бог создал Адама человеком не небесным, но и не земным, чтобы он сам себя сделал творцом и сам окончательно выковал свой образ.

– А вот мой отец считает скульптуру низким занятием, – юноша снова взялся за резец. – Поэтому всему хорошему в моём таланте я обязан мягкому климату моего родного Ареццо, а из молока моей кормилицы, жены простого каменотёса, извлёк я резец и молот, которыми создаю мои статуи.

– Но если твой отец всячески противился твоим занятиям, Микеланджело, то Великолепный, наоборот, поощрял их.

– Я впервые встретился с ним в этом саду, куда меня привёл мой приятель Франческо Граначчи, – лицо Микеланджело на миг просветлело. – Тут как раз расставляли античные статуи. Одна из них особенно поразила меня – это голова фавна, отличавшегося весёлым выражением лица. Мне захотелось скопировать его, но трудность состояла в том, чтобы добыть мрамор. К счастью, кто-то из скульпторов, работавших здесь, сжалился надо мной, подарив кусок мрамора и одолжив резец. Это был первый резец, к которому я притронулся в своей жизни. За несколько дней голова была окончена, но так как нижняя часть лица статуи отсутствовала, то я дополнил её и изобразил моего фавна с широко разинутым ртом, как у человека, который хохочет. Сеньор Лоренцо, прогуливаясь здесь, увидел, как я шлифую мой бюст. «Тебе захотелось сделать этого фавна стариком, – сказал он мне, смеясь, – а между тем ты ему оставил все зубы. Разве ты не знаешь, что в этом возрасте нескольких зубов всегда недосчитываются?» Тогда, едва он удалился, я отбил у фавна один зуб. И, когда он на следующий день пришёл вновь, то сказал мне: «Передай непременно своему отцу, что я хочу поговорить с ним».

– Да, я помню, что за должность на таможне твой отец согласился отдать тебя в школу скульпторов. А сеньор Лоренцо поселил тебя в своём дворце, допустил к своему столу и велел обращаться с тобой, как с собственным сыном.

– Но те времена прошли, – на лице Буонаротти возникло прежнее угрюмое выражение.

– Почему же? Ведь сеньор Пьеро приказал вернуть тебе комнату во дворце и прежнее содержание.

– Он вспомнил обо мне, только когда ему пришла в голову фантазия сделать у себя во дворе колосса из снега, который во Флоренции большая редкость, – в голосе молодого скульптора прозвучал явный сарказм. – Боюсь только, как бы его расположение ко мне не растаяло, как снежная статуя.

– Ну, что ты, Микеланджело, сеньор Пьеро очень доволен тобой, – попытался утешить его Мирандола.

– Ещё бы, наш правитель гордится, что имеет при себе меня и одного скорохода-испанца, столь проворного, что как бы быстро он не пускал коня, скороход всё равно его обгонит.

Произнеся эти слова, Буонаротти добавил:

– А теперь простите, но мне нужно работать.

– Обращение с ним как с равным со стороны лучших людей Флоренции воспитало в Микеланджело гордость, которая не склонит головы ни перед чем, – заметил граф своим спутницам, когда они двинулись к выходу из сада.

– Мне кажется, этот юноша мог бы быть более вежливым с нами, – ответила донна Аврелия.

– Дело в том, мадонна, что после одного случая Микеланджело стал сторониться женщин.

– Это после того, как ему изуродовали нос?

– Не совсем. Ещё будучи совсем юным, он влюбился в младшую дочь Великолепного мадонну Контессину. Ведь у него была комната во дворце, где жила и она. К тому же, девушка часто приходила с отцом сюда и наблюдала за работой Микеланджело.

– Надеюсь, мадонна Контессина поставила его на место.

– Кто может поручиться за сердце девушки? Сегодня оно сгорает от любви, а завтра холодно как лёд. Впрочем, вскоре после несчастного случая с Микеланджело Лоренцо выдал дочь замуж за сына своего друга банкира Ридольфи.

– Куда вы пойдёте теперь? – немного помолчав, спросил граф.

– В гостиницу.

– Позвольте, я провожу вас.

– Но, возможно, у тебя есть свои дела, сеньор?

– Нет, я хотел послушать проповедь фра Джироламо, но всё равно уже опоздал.

Лоренца удивлённо посмотрела на Мирандолу, который со своими изысканными манерами никак не походил на почитателя неистового монаха.

– Ты хотела что-то спросить у меня, донна Лоренца?

– А это правда, сеньор, что если бы не ты, то Савонарола никогда бы не появился в городе?

– Да, это по моей просьбе Лоренцо пригласил фра Джироламо во Флоренцию, – спокойно подтвердил граф. – Однажды мне довелось услышать его проповедь в Сан Джиминьяно и он показался мне человеком особенным, обладающим некой магической силой. Поэтому я и сказал Великолепному, что фра Джироламо сделает честь и ему, и городу.

Девушка на миг задумалась:

Мне бы хотелось исповедаться ему.

– Нет ничего легче, донна Лоренца. Я попрошу фра Джироламо и он, надеюсь, не откажет мне.

Вернувшись в гостиницу, вдова прилегла, а Лоренца села читать любимого Петрарку. Тем временем алансонка складывала её одежду.

– Что ты ищешь, Катрин? – спустя минуту спросила Лоренца.

– Ваш омоньер, мадемуазель.

– А ты везде посмотрела?

– Да.

– Кажется, я забыла взять его, когда пошла в церковь, – вспомнила Лоренца. – Может быть, он упал за сундук?

– Нет, за сундуком его нет.

Девушка задумалась. Внезапно у неё мелькнула мысль о грамоте Великолепного. К счастью, пергамент лежал на прежнем месте в сундуке, ключ от которого она всегда носила с собой. Но это не успокоило Лоренцу. Когда она рассказала обо всём проснувшейся донне Аврелии, та сразу отправила Катрин за Бутти. Узнав о пропаже, хозяин очень расстроился, так как в подобных случаях полагалось приглашать барджелла со стражей. Но следствие могло навредить репутации гостиницы и отпугнуть постояльцев, даже если бы вор оказался посторонним человеком. Поэтому Бутти попросил вдову ничего не предпринимать, пока он сам не допросит слуг. Через час дядя Наннины вернулся ещё более расстроенный и сообщил, что ничего не добился.

– Эта прислуга работает у меня уже несколько лет, – оправдывался он перед донной Аврелией. – И раньше ничего подобного здесь не случалось.

При виде отчаяния хозяина гостиницы, готового рвать на себе остатки волос, Лоренце стало жаль его. К тому же, украденная сумма едва ли составляла два экю.

– Давайте забудем о краже, – предложила девушка. – Надеюсь, это больше не повторится.

Вдова начала было ворчать, но флорентиец поспешил заверить её, что будет лучше присматривать за слугами. На всякий случай, Лоренца решила отдать рубин и грамоту Великолепного на хранение в банк Донати. С этой целью на следующее утро она и донна Аврелия отправились туда под охраной слуг Монбара.

Едва вдова назвала своё имя, как их тотчас же проводили в кабинет банкира. Но вместо Анджело Донати они увидели там Бенедетто Нери.

– Мой отец остался в Морбе, а мне приказал вернуться на службу, – сообщил тот, глядя при этом на Лоренцу.

– А где мессир Анджело? – поинтересовалась вдова.

– Он куда-то вышел.

– Мы можем с племянницей подождать его?

– Конечно, мадонна!

Нери предложил донне Аврелии стул, в то время как Лоренца захотела рассмотреть карту мира, висевшую на противоположной стене под распятием. Подведя её к карте, приказчик Донати тихо сказал:

– Я слышал, что тебя избрали королевой турнира, донна Лоренца.

– Да, барон де Монбар оказали мне эту честь, хотя там были более достойные дамы.

– Но ты – прекраснее их всех!

– А как здоровье твоего отца, сеньор Бенедетто? – после паузы поинтересовалась девушка.

– Надеюсь, что скоро он выздоровеет и сможет познакомиться с тобой…

– …и с моей тётушкой.

– А кроме тётушки у тебя есть другие родственники?

– В Париже нет.

– В таком случае, мне нужно поговорить с донной Аврелией.

– О чём?

– О том, что с тех пор, как я впервые увидел тебя, донна Лоренца, я постоянно думаю о тебе.

– Почему?

– Мне кажется, я влюбился в тебя!

– Но ведь мы – родственники, – Лоренца покосилась в сторону задремавшей вдовы.

– Дальние. Поэтому можем пожениться. Мой отец уже знает обо всём, но, прежде чем дать своё согласие на наш брак, хочет познакомиться с тобой. Уверен, что как только он увидит тебя, то сразу поймёт, что лучшей невестки ему не найти! Лишь бы только твоя тётушка дала согласие!

– Тебе не стоит с ней об этом говорить, сеньор Бенедетто.

– Почему? Если понадобится, я буду умолять её на коленях!

– А моё мнение тебя не интересует?

Бенедетто смутился:

– Прости, донна Лоренца, но я подумал…

– Не знаю, о чём ты подумал, сеньор Бенедетто, но я не люблю тебя.

– Боюсь, ты разбила моё сердце, донна Лоренца, – после паузы печально произнёс молодой человек.

– Тебе лучше забыть меня.

После этих слов девушка отвернулась к карте. Быстро отыскав Францию и похожий на сапожок Апеннинский полуостров, она скользнула взглядом по Средиземному морю и остановилась на огромном континенте, который своим концом упирался в неровную полоску, идущую вдоль нижнего края карты. По рассказам своего приёмного отца Лоренца знала, что моряки, пускаясь в плавание вдоль западного побережья Африки, боялись удаляться далеко на юг, где, по слухам, морская вода кипела, как кастрюля над очагом. Вот почему никто не решался добираться до восточных стран этим путём. Приблизительные же очертания сказочно богатой Индии и Китая («страны Великого хана») были нанесены на карту благодаря венецианскому купцу Марко Поло, совершившему двести лет назад путешествие туда через Переднюю Азию и Персию, захваченные теперь турками.

– Тебя заинтересовала моя карта, донна Лоренца? – спросил, войдя в комнату, Донати.

– Да, мессир Анджело.

Банкир подошёл к девушке, в то время как его приказчик вернулся к столу и сделал вид, будто изучает лежащие на столе бумаги.

– Красными кружками здесь обозначены города, где есть отделения моего банка, в том числе, Париж, Брюгге, Лондон, Аугсбург, – пояснил Донати. – А чёрными – откуда привозим шерсть. Потому что все банки наряду с финансовыми операциями осуществляют и торговые сделки. Как ты можешь видеть, донна Лоренца, мы закупаем шерсть во Франции, Бургундии и Англии, а продаём уже готовые сукна.

– Шерсть, шёлк и банки – это главное богатство Флоренции, – добавил банкир. – Мы, флорентийцы, разбогатели именно на изготовлении суконных тканей и вывозе их в другие страны. Хотя сами предпочитаем одеваться в шёлк, бархат и парчу.

– Я заметила это.

– Но не думай, что всё так просто. Ведь над одной штукой сукна обычно трудятся двадцать рабочих от первоначального промывания шерсти в Арно, первого расчёсывания, затем более тщательного чесания, прядения, ткачества, валяния, окрашивания, аппретирования, подстригания до конечного растягивания и стирки, тщательного осмотра и маркировки тканей. В год же их изготавливается более ста тысяч штук, причём занимаются этим около тридцати тысяч человек.

– А что это за крестик? – Лоренца указала на северное побережье Африки.

– Оттуда, а также из стран Востока мы ввозим красители, хотя при этом нам приходится изрядно переплачивать посредникам, потому что турки не допускают христиан к торговле с восточными странами.

– Кстати, а ты слышала о последней экспедиции испанцев в Вест-Индию, которую возглавил некий Коломбо, бывший суконщик из Генуи? – спросил затем банкир.

– Да, отец рассказывал мне об этом.

– Так вот, мой друг сеньор Америго Веспуччи считает, что на самом деле они добрались не до островов Вест-Индии, а открыли новые ранее неизвестные земли.

– Неужели?

– Америго обучался астрономии у покойного Паоло Тосканелли, составлявшего самые точные карты на свете, и высчитал по звёздам, что Земля имеет гораздо большие размеры, чем это считалось раньше. Следовательно, испанцы не могли так быстро добраться до Индии. И теперь Веспуччи мечтает о том, чтобы совершить путешествие к этим землям и составить их описание и карты.

– А этот сеньор Америго случайно не родственник генуэзски Симонетты?

– Он был её деверем и ещё при жизни мадонны Симонетты устраивал ей публичные сцены вместо Марко Веспуччи, её мужа, из-за связи генуэзски с Джулиано Медичи.

– Впрочем, – заключил банкир, – мой друг всегда был одержимым, касалось ли это защиты чести семьи или открытия новых земель.

Когда Лоренца вручила шкатулку с рубином и грамоту Великолепного Донати, тот заверил девушку, что в его банке её имущество будет в полной сохранности. Что же касается Бенедетто, то он упорно смотрел в сторону. Хотя девушке было жаль Нери, она не могла поступить иначе, потому что её собственное сердце принадлежало одному лишь Амори де Сольё. Но дождётся ли когда-нибудь она от него слов любви? В душу Лоренцы невольно стали закрадываться сомнения.

С утра перед поездкой в Кареджи Наннина не стала завивать ей локоны, свободно пустив пряди вдоль щёк, что позволило оттенить нежную кожу лица, и, вдобавок, одолжила Лоренце свой белый платок. Вместе с вдовой, Сольё и Монбаром девушка присоединилась к пёстрой толпе всадников, которая двигалась от дворца Медичи. В свите правителя Лоренца заметила Фичино, Полициано и Мирандолу. Последний было собрался составить ей компанию во время путешествия, но ему пришлось уступить эту роль Пьеро Медичи. Всю дорогу правитель без устали осыпал девушку комплиментами, невзирая на присутствие своей жены. Вполуха внимая ему, Лоренца любовалась простиравшимся вокруг живописным ландшафтом, из-за которого Медичи избрали Кареджи для строительства своей загородной резиденции. Уже начавшие желтеть во второй половине августа холмы с виноградниками, стройные свечи тёмных кипарисов на фоне прозрачной синевы, серебристые оливы – всё это радовало глаз. Вилла Медичи располагалась на вершине холма. Её окружали высокие стены с поясом средневековых зубцов и машикулей. Гладкая поверхность фасада из жёлтого песчаника, прорезанная редко расположенными прямоугольными окнами, конрастировала с красной черепичной крышей. От городского палаццо виллу отличали северная и южная лоджии с лёгкими арками и тонкими ионическими колоннами. В нижнем этаже, помимо зала и примыкающих к нему больших сводчатых комнат, находились: столовая, комнаты для гостей (с отдельной лестницей), ряд хозяйственных помещений и капелла. Во втором этаже, кроме верхнего зала, были жилые покои. Третий этаж занимали служебные помещения и кладовые. Умеренность в применении декоративных элементов во внутренней и внешней отделке компенсировалась красотой окружавшего виллу сада, куда выходили лоджии.

На площади перед виллой уже всё было готово для празднества, которое должно было начаться с соревнований по стрельбе из лука. В одном конце установили трибуну, а в другом – столбы с подвешенными кольцами. Лоренца сидела между кардиналом Медичи и вдовой. Что же до её спутников, то они, как и Пьеро, пожелали принять участие в турнире. Отсутствовал только Джулиано Медичи, с которым приключилась внезапная болезнь.

– Мой брат влюблён и поэтому во что бы то ни стало хочет одержать победу, – покосившись на Лоренцу, неожиданно заметил кардинал. – Trahit sua quemque voluptas (Каждого влечёт его страсть).

Но девушка сделала вид, будто не поняла его слова. К удивлению всех присутствующих, победителем вышел Амори де Сольё. Так как во время этих состязаний королеву празднества не выбирали, то приз – серебряную стрелу, ему вручила Альфонсина Орсини. По недовольному лицу правителя можно было догадаться, что он был расстроен своим поражением.

Затем дамы и кавалеры на время разошлись, чтобы, согласно флорентийскому обычаю, пообедать в разных помещениях. После отдыха прямо в лоджии был устроен уже музыкальный турнир и здесь первенствовал Марсилио Фичино. Его игра на цитре очаровала всех присутствующих. А граф Мирандола, выражая всеобщий восторг, заявил, что в Марсилио вселилась душа Орфея. На что тот ответил с умеренной весёлостью:

– Я рад, что вам понравилось, сеньоры.

Затем гости стали разбредаться по саду, а молодёжь затеяла в нижнем зале хоровод. В нём приняла участие и Лоренца с Амори, весело распевая вместе со всеми:

Славьте Вакха и Амура!

Прочь заботы, скорбь долой!

Пусть никто не смотрит хмуро,

Всяк пляши, играй и пой!

Будь что будет, – пред судьбой

Мы беспомощны извечно.

Нравится – живи беспечно:

В день грядущий веры нет.

– Какая удивительная песня! – заметила раскрасневшаяся после пляски девушка. – Радостная и печальная одновременно.

На что проходивший мимо Полициано заметил:

– Это неудивительно: ведь её сочинил сам Великолепный.

– Я вижу, вам понравилось в Кареджи, – подмигнув Амори и Лоренце, добавил затем поэт.

– Прекрасное место, – согласился с ним молодой человек.

– Да, здесь волшебная природа, – с воодушевлением подтвердила дочь Великолепного.

– Поэтому Козимо Медичи именно в Кареджи основал Платоновскую Академию …

Не успел поэт закончить свою фразу, как в зале под руку с Фичино появился граф Мирандола:

– Могу я узнать, о чём у вас идёт речь?

– Об академии, которую сейчас возглавляет Марсилио, – пояснил Полициано

– Так мы называем наши собрания, проводимые на манер древних философов на природе, – пояснил молодым людям сам Фичино. – Наша академия не имеет ни своего устава, ни правил, дабы не сковывать ничью свободную волю. Главная её цель – облагородить языческое учение христианской моралью. Ибо я считаю, что Платон являлся не кем иным, как предтечей Христа.

– Я читал Платона, однако не нашёл в собрании его речей ничего подобного заповедям Христа, – возразил Сольё.

– В таком случае, сеньор, тебе нужно было посетить хотя бы одно из наших заседаний, – поддержал друга Полициано. – Тогда Марсилио живо бы обратил тебя в свою веру.

– Обычно мы отмечаем день рождения Платона в середине лета, – продолжал между тем каноник. – В этот день бюст великого учителя устанавливается на почётное место и украшается лавровым венком. К нему обращаются приветственные стихи и речи. А завершается празднество пением молитвенных гимнов в честь покровителя нашей академии.

– Но разве подобные действия – это не язычество, противное истинной вере? – спросил Амори.

Вместо Фичино ему ответил Мирандола:

– По сути, все существующие религии – лишь несовершенное выражение той универсальной истины, которая ещё только рождается. Поэтому нет ничего выше свободной человеческой воли.

– А как же быть с изречением Платона, что никто не избежит своей судьбы?

– Дело в том, что Господь, создав человека, соединил в нём три части мира – начало элементное: стихии земли, воды, воздуха и огня; начало земное и небесное. Благодаря этому каждый из нас и обладает возможностью греха или святости и способностью к совершенствованию.

– При этом не надо забывать о демонах, повсюду подстерегающих нас и толкающих к злу, – суеверно добавил Фичино. – От них же можно предохраниться лишь с помощью амулетов, заклинаний и предсказаний астрологов.

– По моему мнению, астрология – наука безбожная и безнравственная, – неожиданно возразил Мирандола. – Посему никакие звёзды не могут противостоять свободной человеческой воле, являющейся главнейшей из жизненных необходимостей. Лично я верю, что только с помощью Каббалы, священной книги иудеев, можно расшифровать и объяснить Библию.

– Мы называем графа «Фениксом прошлых культур», – в свой черёд, заметил Полициано, – потому что он читает в подлиннике не только Платона, но и Священное писание.

В ответ Амори пожал плечами:

– Мне кажется, сеньоры, что вы противоречите не только друг другу, но и самим себе. – По крайней мере, Платон, которому вы поклоняетесь, был бы чрезвычайно удивлён, услышав ваши толкования его сочинений.

– Но, в конце концов, у нас есть одна общая задача, – примирительно произнёс Фичино. – Через пропасть тёмных веков перенести живое наследие классической древности в настоящее, и не просто перенести, а по возможности ещё усовершенствовать его.

– Согласен с тобой, Марсилио, – кивнул Мирандола.

Что же касается Лоренцы, то она не понимала одного: как, преклоняясь перед античными философами, друзья Великолепного могли одновременно одобрять учение Савонаролы?

Воспользовавшись тем, что Мирандола затеял с кем-то новый философский спор, в котором приняли участие также Полициано и Фичино, Амори предложил вдове и Лоренце прогуляться по саду. У дочери Великолепного с утра было предчувствие, что именно сегодня между нею и молодым человеком произойдёт окончательное объяснение. Оставалось только на время избавиться от донны Аврелии. Неожиданно их догнал чернокожий мальчик в тюрбане, по-видимому, слуга Медичи, и сообщил, что супруга Пьеро желает поговорить с вдовой.

Обнаружив в конце сада мраморный грот, Сольё предложил девушке там немного передохнуть. Лоренца была готова выслушать признания его признания. Но вместо этого Амори, поинтересовавшись, не скучает ли она по Парижу, завёл речь о возвращении во Францию и о том, как ему хотелось бы вновь увидеть родных и близких. Так шли минута за минутой и девушка уже начала изнывать от бесплодного ожидания, как вдруг в грот снова вошёл маленький негр. Оказалось, теперь уже Амори зачем-то понадобился Монбару.

– Я подожду Вас здесь, – поспешно сказала Лоренца, не желавшая признавать своё поражение.

С сожалением посмотрев вслед молодому человеку, она вздохнула. Неожиданно ветер донёс до неё чьи-то голоса. Судя по всему, это разговаривали двое мужчин, прогуливавшихся по аллее возле грота. Невольно прислушавшись к их беседе, Лоренца поняла, что это были папский нунций и посол из Милана, которых она видела среди гостей.

– Сеньор Лодовико со дня на день ожидает перехода французов через Альпы, – сказал миланец. – Король Карл твёрдо обещал, что не позднее его именин покинет Лион и двинется в сторону Гренобля.

– Это ещё не значит, что он дойдёт хотя бы до Турина, – возразил епископ. – Всем известно, что французы стеснены в средствах.

– И всё-таки на месте Его Святейшества я бы хорошо подумал, стоит ли ему продолжать с такой настойчивостью придерживаться союза с Неаполем.

– Вы же знаете, что наш святейший владыка недавно женил одного из своих племянников на неаполитанской принцессе. К тому же, Медичи тоже заключили союз с королём Ферранте.

– Неужели кто-то всерьёз воспринимает этих юнцов? – миланец немного понизил голос. – Из них троих опасность представляет лишь кардинал. Но что он сможет сделать, если его брата интересуют только охота и женщины? Своей грубостью и заносчивостью Пьеро настроил против себя многих флорентийцев и оттолкнул большинство союзников. Вдобавок, чтобы убрать возможных соперников, он велел схватить кузенов Великолепного, Лоренцо и Джованни Медичи, которым, к счастью, удалось бежать и найти защиту у короля Карла. По моим сведениям, в городе зреет недовольство против Пьеро, которое подогревают речи этого сумасшедшего монаха.

– Кстати, – добавил он, – как папа Александр относится к тому, что Савонарола поносит его в своих проповедях?

– Его Святейшество не волнуют речи какого-то доминиканца. Тем более, если понадобится, его всегда можно будет подкупить.

– Вы так думаете? Великолепный, как я слышал, уже пытался это сделать.

– Но он не предлагал Савонароле кардинальскую шапку…

Голоса стали стихать и Лоренца догадалась, что оба собеседника отошли от грота.

– Мне стоило большого труда разыскать тебя, красавица, – перед девушкой внезапно возник Пьеро Медичи.

– Я уже ухожу, монсеньор, – Лоренца хотела было подняться со скамьи, однако правитель усадил её обратно.

– Ты кого-то ждёшь? – поинтересовался он, пристроившись рядом.

– Да, мессира Амори. Он должен скоро вернуться.

– Вряд ли, – Пьеро усмехнулся. – Это я подослал к нему раба, а не посол короля Карла, который сейчас беседует с моим братом. А красноречие Джованни остановить нелегко.

– Не понимаю, зачем ты это сделал, монсеньор…

– Неужели ты и вправду не догадываешься? – правитель взял девушку за руку. – Я целый день мечтал об этой минуте, но рядом с тобой постоянно крутился то Мирандола, то молодой француз.

– Ты о чём-то хотел поговорить со мной, монсеньор, – напомнила Лоренца, безуспешно пытаясь отнять свою руку.

– Да, о моей любви к тебе, – Пьеро придвинулся ещё ближе. – Мне пришлось уступить во время состязаний послу и его помощнику, потому что они – мои гости. Однако, надеюсь, ты сейчас вознаградишь меня за это?

– Вы говорите загадками, монсеньор.

– Сколько тебе лет? – после паузы поинтересовался правитель.

– Пятнадцать.

– Вот как? Ты кажешься более… взрослой. Но и в твоём возрасте девушка уже должна понимать, что если государь просит о чём-то, то его просьба равносильна приказу.

– Я – подданная французского короля, монсеньор.

– Но сейчас ты находишься во Флоренции, а здесь я – самовластный государь.

– В таком случае, странно, что ты терпишь в городе Савонаролу.

– Причём тут фра Джироламо? – в голосе Пьеро послышалось раздражение.

– Потому что он ругает Медичи на каждом шагу и его никто не останавливает.

– Ты ещё слишком молода и не можешь понять всех тонкостей политики. К тому же, все вокруг, начиная с Мирандолы, твердят мне, что фра Джироламо святой. И что он прославит Флоренцию.

– Если бы кто-то отказал в предсмертном отпущении грехов моему отцу, то я бы не простила его.

– Ещё при жизни моего отца фра Джироламо всячески поносил его, но он не только не изгнал настоятеля Святого Марка из города, а, наоборот, посылал богатые вклады в возглавляемый им монастырь и даже ходил слушать туда мессу. Почему же я должен поступать иначе?

– Потому что может так случиться, монсеньор, что Савонарола, а не ты, станет хозяином города.

– Это уже слишком, – отмахнулся Пьеро. – Будем считать, что ты мне ничего не говорила, а я тебя не слышал. Забудь об этом монахе и поговорим лучше о нас.

– Я могу любить тебя, монсеньор, лишь как брата…

– Опять отговорки? – правитель нахмурился. – Или ты отдала своё сердце кому-нибудь другому? Возможно, послу короля Карла?

– Нет.

– В чём же дело, если твоё сердце свободно? Мой отец говорил: «Сорви розу, пока она цветёт!» И радовался, когда во время карнавала повсюду распевали сочинённые им песни. Говорят, что я унаследовал его талант. Уступи мне: и вся Флоренция будет у твоих ног, а я воспою тебя в своих стихах!

Произнеся эти слова, Пьеро притянул девушку к себе. «Вы не успеете и глазом моргнуть, как станете любовницей собственного брата», – вспомнила она слова Монбара.

– Я не могу, монсеньор! – Лоренца снова попыталась подняться, но ей это не удалось.

– Отпусти её!

Повернув голову, девушка увидела Амори. Так как Пьеро продолжал удерживать Лоренцу, Сольё схватил его за ворот платья и тот поневоле вынужден был подчиниться.

– Ты поплатишься за это! – прошипел правитель, однако в его глазах мелькнул испуг.

– Я вызываю Вас на поединок, потому что Вы оскорбили честь мадемуазель де Нери! – вероятно, от волнения, Амори перешёл на французский язык.

– Государь волен не отвечать на вызов лица, стоящего гораздо ниже его, тем более, иностранца, – постаравшись придать себе прежний высокомерный вид, ответил старший сын Великолепного.

– Мой предок упоминается в летописях времён первых крестовых походов. Можете ли Вы сказать о себе то же?

Лицо правителя пошло красными пятнами. Тогда Лоренца воскликнула:

– Вы не можете драться!

– Не вмешивайтесь, мадемуазель де Нери, – хмуро сказал Амори. – Это мужское дело!

– Я не могу допустить, чтобы один из вас был убит! – лихорадочно произнесла девушка. – Прошу Вас, оставьте в покое моего брата, мессир де Сольё!

Молодые люди, как по команде, повернулись к ней.

– Да, я – дочь Великолепного, – с мученическим видом призналась Лоренца.

– Это неправда! На самом деле ты – французская шпионка и подослана со своим любовником убить меня! – истерично выкрикнул Пьеро. – Только в последний момент ты испугалась и теперь пытаешься выкрутиться с помощью лжи!

– Клянусь честью дворянина, что она говорит правду, – эту фразу произнёс Монбар, который появился вместе с кардиналом Медичи.

– Но как это может быть?

– Мадемуазель де Нери показывала мне документ, в котором Великолепный признаёт её своей дочерью.

– Скажи хоть что-нибудь, Джованни, – с надеждой обратился к кардиналу Пьеро.

– Успокойся, брат, – ответил тот.

После чего перевёл взгляд на Лоренцу:

– Если у тебя действительно есть такой документ, то мы готовы рассмотреть его…

– Мне ничего не нужно от вас!

– А кто твоя мать? – после паузы спросил кардинал.

– Я не знаю. Бернардо де Нери, мой приёмный отец, сказал лишь, что она – знатная дама, француженка.

Джованни и Пьеро переглянулись, после чего последний официальным тоном заявил Монбару:

– Я принял решение относительно предложения короля Карла о заключении мирного договора. Вот мой ответ: наша связь с Неаполем имеет более давние корни и поэтому Флоренция не может изменить своему союзническому долгу.

– Это Ваше последнее слово, монсеньор? – поинтересовался внешне спокойный капитан.

– Да, барон. Надеюсь, Вы понимаете, что вашему посольству теперь нечего делать во Флоренции, – правитель метнул полный ненависти взгляд на Сольё.

– Погоди, брат, – попытался остановить его кардинал.

Но тот дёрнул плечом:

– Разве ты сам не говорил мне, Джованни, что я должен поступать так, как поступал наш отец? А ведь он почти всю свою жизнь поддерживал союз с Неаполем.

Больше так и не посмотрев на Лоренцу, Пьеро удалился вместе с кардиналом.

– Выходит, Вы – родственница этих чванливых Медичи?

– Да, – девушка потупилась под взглядом Амори.

– В таком случае, мне не с чем поздравить Вас!

– Подождите, мессир де Сольё! – Лоренца кинулась было вдогонку за молодым человеком, но её удержал Монбар.

– Сейчас Вы ничего не докажете моему другу.

В отчаянии дочь Великолепного закрыла лицо руками:

– Вы ничего не знаете! Я люблю его!

– Я почти с самого начала догадывался об этом.

Девушка недоверчиво посмотрела на капитана.

– Видите ли, мадемуазель… де Нери, поразмыслив на досуге после последней нашей встречи, я пришёл к выводу, что Вы отвергли меня не потому, что я Вам не нравлюсь, а потому, что Вы влюблены в другого. Сперва я подумал, что мой соперник – брат Вашей подруги. Но после того, как Вы явились ко мне в гостиницу и попросили взять Вас с собой во Флоренцию, мне всё стало ясно.

– Но Вы согласились исполнить мою просьбу.

– Скажем так: я преследовал личные цели, – признался барон. – Однако теперь убедился, что совершил ошибку: из-за Вас я не выполнил поручение короля.

– Что же касается Сольё, – добавил он, – то, насколько мне известно, ему больше нравятся блондинки.

– Что же мне делать? – этот вопрос девушка задала скорее себе самой, чем Монбару.

Однако тот ответил ей:

– Одно из двух: либо Вы едете с нами, либо остаётесь здесь. Возможно, Медичи и примут Вас в семью.

Вернувшись в гостиницу, Лоренца отказалась от ужина. Часа два она пролежала в постели, не в силах заснуть. В отличие от неё, вдова, не знавшая об инциденте в гроте, спала сном младенца. Воспользовавшись этим, девушка набросила на плечи накидку и вышла на лоджию, желая подышать свежим воздухом. Внезапно в боковой пристройке, где располагались комнаты Сольё и Монбара, скрипнула дверь и оттуда выскользнула Наннина. Проводив её взглядом, Лоренца вспомнила слова Монбара о том, что Амори предпочитает блондинок. Сначала она хотела было вернуться в комнату, но ревность взяла верх над её гордостью. Не осознавая, что делает, девушка спустилась вниз и нерешительно постучалась в дверь комнаты Сольё.

– Кто там? – почти сразу спросил молодой человек.

Услышав его голос, Лоренца совсем пала духом: выходит, Амори не спал. Однако отступать назад было уже поздно.

– Это я…

– Что случилось? – вероятно, узнав её по голосу, Сольё, открыл дверь.

– Мне необходимо поговорить с Вами.

Сын донны Марии вышел во двор:

– Говорите, я Вас слушаю.

– Простите, что разбудила Вас.

– Ничего, я читал.

Холодный тон молодого человека ещё больше смутил девушку, но молчать дальше было бессмысленно.

– Я хочу объяснить Вам, почему мне пришлось скрыть от Вас правду о моём рождении.

В ответ Амори пожал плечами:

– Сеньор де Монбар мне уже всё рассказал.

– Могу я узнать, что именно?

– По его словам, Вы не доверяли мне потому, что мы знакомы с Вами недавно. А моему другу Вы открылись затем, чтобы он взял Вас во Флоренцию. Не так ли?

– Да, вернее, нет. Правда то, что касается барона. Но разве могла я не доверять сыну моей дорогой крёстной?

– Тогда почему Вы молчали?

– Я боялась, что Вы станете презирать меня.

– Но ведь Вы не виноваты в том, что Ваши родители не были обвенчаны, – тон молодого человека немного смягчился. – Тем более, что в Италии не делают большой разницы между законными и незаконными детьми.

– Меня интересует только Ваше мнение! Прошу Вас, поклянитесь, что, узнав имя моего настоящего отца, Вы не изменили своего отношения ко мне!

Видя, что Сольё отвёл глаза, девушка решилась на крайний шаг:

– Поймите, что своим молчанием Вы разрываете мне сердце! Ведь я люблю Вас!

– Вы сказали, что… – после паузы смущённым голосом произнёс Амори и остановился, не закончив фразы.

– Да! Я поехала во Флоренцию только из-за Вас, а не потому, что хотела добиться признания своих прав наследниками моего отца!

– Я благодарен Вам за Ваши слова, но могу только сказать, что отношусь к Вам, как к сестре, – наконец, вымолвил молодой человек.

– Значит, Вы не любите меня! – истина вдруг предстала перед Лоренцей во всей своей жестокой очевидности.

Красноречивое молчание Сольё словно подхлестнуло её и девушка бросилась прочь.

Западня

«Если хотите узнать имя Вашей матери, то приходите сегодня, как только позвонят к «Анжелюс», к церкви Санта Кроче. Только ни слова французам, иначе я не выйду. Это письмо сожгите».

Пробежав ещё раз глазами написанный по-французски текст, Лоренца задумалась. Записку ей принесла утром Наннина, с таинственным видом сообщив, что её попросил передать Лоренце какой-то человек на рынке. Взяв послание, дочь Великолепного поспешила отослать Наннину, хотя той явно хотелось узнать его содержание. Однако после вчерашнего девушке было неприятно видеть племянницу Бутти. Последняя же заподозрила, что записку прислал какой-то влюблённый в «француженку» (как она называла про себя Лоренцу) мужчина. В отличие от флорентийки, у Лоренцы не было никаких предположений насчёт автора записки. Впрочем, девушка уже была благодарна ему за то, что тот отвлёк её мысли от Амори. При воспоминании о вчерашнем объяснении с ним Лоренцу всякий раз окатывала волна стыда. Как ей только взбрело в голову пойти ночью к молодому человеку? Разве так её воспитывали приёмные родители? Хорошо хоть, что они никогда не узнают о том, как низко пала их дочь. А её подруга? Что сказала бы она? Возможно, Жанна стала бы презирать её?

Вскоре мысли девушки снова вернулись к записке. Может быть, стоило всё же кому-нибудь её показать? Например, Монбару? Или Сольё? Нет, только не ему!

Внезапно в дверь постучали. Это оказался хозяин гостиницы, который сообщил, что донну Аврелию спрашивает Мирандола.

– Я привёл фра Джироламо: он согласился исповедать донну Лоренцу! – сообщил граф вдове.

Доминиканец дожидался их в маленьком садике при гостинице. При ближайшем рассмотрении монах произвёл на Лоренцу ещё более отталкивающее впечатление, чем в первый раз. Низколобый, с уродливо выгнутым носом и выдвинутым вперёд подбородком, он смахивал на одну из тех ужасных химер, что красовались на водостоках собора Парижской Богоматери. Представив ему Лоренцу, граф деликатно отошёл в сторону вместе с донной Аврелией. А Савонарола, усевшись прямо на траву и понюхав цветущую на клумбе дамасскую розу, поинтересовался:

– Кто был твоим духовником раньше?

– Каноник церкви Сен-Жерве в Париже, падре, – скрывая отвращение, ответила Лоренца.

– Ты – француженка? – удивился монах.

– Только наполовину: мой отец был родом из Флоренции.

– Был?

– Он недавно умер.

Встав на колени, девушка прочитала «Benedicite», молитву перед исповедью, и начала каяться:

– После смерти моих приёмных родителей, падре, я сбежала от моего опекуна.

– Непослушание – тяжкий грех, дочь моя. Но если ты дашь обещание вернуться к своему опекуну и попросить у него прощение, я отпущу тебе его. Дальше!

– Дело в том, падре, что я приехала сюда, во Флоренцию, с одним молодым человеком…

– Всё ясно, – прервал Лоренцу исповедник. – Вы с ним согрешили, не так ли?

– Нет, падре.

– Ты говоришь правду, дочь моя?

– Клянусь моей душой, падре.

– В таком случае, грех не столь уж и велик. Но, опять же, всё зависит от твоего опекуна, который один только вправе, кроме Бога, распоряжаться твоей судьбой. Дальше.

Савонарола явно торопился с отпущением грехов, вероятно, приняв Лоренцу за одну из тех своих почитательниц, которые были готовы на всё, лишь бы добиться исповеди у знаменитого проповедника.

– Мой третий грех в том, падре, что, разыскав родственников моего настоящего отца, я не сразу открылась им.

– Твоего настоящего отца? Кто же он? – без особого любопытства спросил монах.

– Лоренцо Медичи, прозванный Великолепным.

Насупив брови, исповедник бросил на девушку пронзительный взгляд:

– Ты в своём уме, дочь моя? Насколько мне известно, у покойного правителя было три дочери.

– Моя мать не состояла с ним в браке, падре.

– Ах, вот как! Значит ты – плод греха этого тирана, навеки погубившего свою душу, и какой-то несчастной!

– Хотя их связь и была греховной, падре, однако, как я слышала, во Флоренции незаконное рождение не осуждается столь сурово…

– Да, жители этого города погрязли в пороках и зачастую поклоняются языческим философам наравне с истинным Богом, за что и будут наказаны, – угрожающим тоном произнёс Савонарола.

– Ты же перед лицом церкви всегда будешь нечистой, – добавил он, – и, если хочешь смягчить Божий гнев, должна уйти в монастырь, чтобы замаливать там грехи своих родителей.

– Но я слишком молода, чтобы запереться в монастыре.

– Однако успела уже достаточно нагрешить и сама несёшь на себе печать греха!

– Стало быть, ты отказываешь мне, падре, в отпущении грехов, как когда-то отказал моему отцу? – после паузы спросила девушка.

– Что ты несёшь?

– Разве это неправда, что ты не дал благословения Великолепному перед смертью?

– Да, я отказал ему не только в отпущении грехов, но и в исповеди! – неожиданно разъярился Савонарола. – Когда меня позвали к нему, он упомянул о трёх грехах, особенно терзающих его: ограбление Вольтерры, кровавое подавление заговора Пацци и присвоение денег бесприданниц, отчего многие из них попали на скользкий путь.

Лоренца отметила про себя, что сведения хозяина гостиницы были довольно точны, хотя он и не упомянул о втором грехе Великолепного. Возможно, Бутти не признавал его за таковой, считая, что правитель имел право мстить за погибшего брата.

Между тем монах продолжал:

– «Господь милосерден, – сказал я ему. – Господь справедлив. Но прежде исповеди следует выполнить три необходимых условия». И когда он выказал готовность их исполнить, я перечислил их ему. Первое: необходимо иметь живую веру в Бога и его милосердие. «Я искренне верую!» – воскликнул он. Второе: он обязан был вернуть нажитое нечестным путём состояние, дабы самому загладить сделанное им зло. Или завещать сыну совершить это от его имени. По его лицу я видел, что моё требование пришлось ему не по вкусу. Однако и с этим он согласился и спросил, какое будет третье условие?

– И последнее, – Савонарола ещё больше повысил голос и Лоренца представила его мечущим громы и молнии над одром, на котором лежал её умирающий отец. – Он должен возвратить народу Флоренции незаконно узурпированную им власть и свободу!

– Что же ответил Великолепный?

– Ничего, – в голосе настоятеля Святого Марка невольно проскользнули уважительные нотки. – Он лишь молча отвернулся. Признаюсь, я содрогнулся перед этой не смирившейся гордыней. А на следующий день он умер, как и жил – нераскаявшимся грешником.

– Ты судишь о людях с высоты своего величия, падре. А на самом деле ты – не меньший грешник, чем мой отец, – не выдержала Лоренца.

– Да, ты – великий грешник, – убеждённо продолжала девушка, в то время как её исповедник, казалось, лишился дара речи. – Ибо присвоил себе право прощать или не прощать, что является привилегией только Господа. Даже самый последний человек на земле может получить пастырское благословение на пороге смерти. Поэтому ты, отказав в этом моему отцу, не исполнил свой долг.

– Не тебе судить меня, несчастная!

– Может быть, падре. Но когда ты предстанешь перед Богом и испросишь у него вечного благословения, смотри, как бы Господь не отказал тебе в нём, как ты это сделал с моим отцом! А если даже наш Творец и дарует тебе прощение, то я, дочь Великолепного, никогда не забуду об этом!

Но когда Лоренца поднялась с колен, она неожиданно столкнулась нос к носу со своим врагом. Некоторое время они молча мерялись взглядами. Потом вдруг Савонарола попятился и, осенив себя крёстным знамением, пробормотал:

– Дьяволица! Как она похожа на ту, из-за которой я принял постриг! Изыди, сатана! Не искушай меня!

Внезапно Лоренце всё стало ясно. Очевидно, в молодости Савонарола был влюблён в какую-то девушку, но та ответила ему отказом. Поэтому свою нерастраченную страсть монах вкладывал в проповеди, призывая уничтожать всё, что было связано с красотой.

– Я слышала, что любовь возвышает души и смягчает сердца, падре. Но твоё сердце, по-видимому, она превратила в камень. Когда-нибудь твои сторонники поймут это и оставят тебя. И ты умрёшь, всеми покинутый.

Произнеся эти слова, девушка, не оглядываясь, направилась к выходу из сада, где её ждали вдова и Мирандола. При виде расстроенного лица Лоренцы граф не стал спрашивать, как прошла исповедь, за что дочь Великолепного была ему очень благодарна.

После обеда, когда вдова, как обычно, прилегла отдохнуть, девушку вызвал во двор Монбар.

– Хочу сообщить Вам, мадемуазель де Нери, что приходил человек от Медичи: правитель желает, чтобы наше посольство завтра же покинуло город, – холодным тоном сказал барон. – К счастью, я предвидел нечто подобное и поэтому успел подготовиться: лошади и мулы уже подкованы, повозки починены и припасы на обратный путь закуплены. Теперь мне хотелось бы знать: Вы едете с нами или нет?

Украдкой бросив на него взгляд, Лоренца подумала: известно ли Монбару о её ночном разговоре с Амори? Однако по невозмутимому лицу капитана ничего нельзя было определить.

– Я… ещё не знаю, – девушка вспомнила о полученной утром записке. – Но сегодня после ужина я сообщу Вам своё решение, сеньор.

– Ну, что же, это всё, что я хотел сказать Вам.

Благодаря турниру Лоренца знала, где находилась Санта Кроче. Ей не стоило особого труда уговорить вдову сходить к вечерней мессе. Захватив с собой Катрин, они завернули за угол церкви как раз с последним ударом колокола. Сейчас площадь перед ней была пустынна, так как уже начали служить вечерню. Пропустив донну Аврелию вперёд, девушка задержалась на пороге.

– Ты никого не видишь, Катрин? – спросила она у служанки.

– Нет, мадемуазель, – алансонка робко покосилась в сторону древних руин напротив церкви.

Внезапно Лоренце почудилось, будто к ближайшей нише церковного фасада метнулась какая-то тень.

– Кто там? – громко спросила она.

Не ограничившись этим, девушка сделала несколько шагов в ту сторону, как вдруг из развалин высыпало несколько человек. Не успела Лоренца издать ещё хоть звук, как почувствовала, что её схватили сзади за шею и зажали ладонью рот. Затем двое или трое мужчин обмотали её туловище верёвкой и потащили девушку всё к тем же развалинам. Там уже стояли осёдланные кони. Последнее, что успела заметить Лоренца перед тем, как её увезли, это отчаянно отбивавшуюся от бандитов алансонку.

Через некоторое время они остановились. Послышался звон колокольчика и грубый мужской голос произнёс:

– Мы доставили ту самую бесноватую, о которой вас должны были предупредить, сестра.

– Бедняжка, должно быть, изрядно натерпелась от дьявола, – ответила им какая-то женщина.

– Будьте с ней осторожны. Мы вынуждены были связать её.

– Ничего, в нашей обители умеют обращаться с одержимыми.

Из этого разговора Лоренца поняла, что её выдают за сумасшедшую. Обитель же, о которой упоминала женщина, это монастырь, а сама она – монахиня. И, действительно, вскоре появились монашки в чёрно-белых одеяниях, которые подхватили её под руки и куда-то повели. Наконец, та из них, что несла свечу, открыла одну из дверей и девушка очутилась в монастырской келье, где помимо узкой кровати и сундука у стены больше не было никакой другой мебели. Освободив её от пут, монахини одновременно сняли со рта Лоренцы повязку.

– Где я? – было её первым вопросом.

– В обители Санта Лючия.

От Наннины девушка знала, что женский доминиканский монастырь Святой Лючии находился возле ворот Сан Никколо.

– Как тебя зовут? – в свой черёд, спросила монахиня, державшая свечу.

– Донна Лоренца.

Заметив, что доминиканка собирается уходить, девушка попыталась задержать её:

– Подожди, сестра! Я хочу знать, почему оказалась здесь? И кто те люди, что насильно привезли меня сюда?

Переглянувшись со своими товарками, монахиня притворно сладким голосом произнесла:

– Ты больна и нуждаешься в покое.

– Кто вам это сказал?

– Твои родственники, конечно.

– Какие родственники?

– Успокойся, ты и в самом деле очень больна, если не помнишь их. Хотя по твоему виду этого не скажешь.

– Но я здорова. Вас ввели в заблуждение! – с отчаянием воскликнула Лоренца.

– Тебе нужно отдохнуть, – повторила её собеседница. – А мы пока помолимся за тебя.

– Нет, не уходите, – девушка схватила монахиню за рукав рясы. – Вы не можете держать меня здесь против моей воли! Я – дочь покойного правителя Флоренции!

– У неё припадок, сёстры!

Общими усилиями доминиканкам удалось удержать Лоренцу. Между тем на крики стали сбегаться и другие обитательницы монастыря.

– Что здесь происходит? – донёсся из коридора властный, но не лишённый приятности голос.

Вслед за тем монахини расступились и в келью вошла какая-то женщина.

– Это бесноватая подняла шум, преподобная матушка! – пожаловался ей кто-то.

– Да она совсем юная! Бедное дитя!

Самой настоятельнице было где-то под сорок. Лоренцу поразили её огромные тёмные глаза, в которых словно навеки поселилась печаль. В то же время черты её лица, хоть и не совсем правильные, дышали энергией.

Пока девушка молча рассматривала её, настоятельница обратилась к монахиням:

– Может быть, она голодна? Или нуждается в чём-нибудь?

– Нет, преподобная матушка! Она просто бешеная!

– Это неправда, – тихо произнесла Лоренца, почувствовав, что у неё на глазах выступили слёзы.

– Чего же ты хочешь?

– Я хочу, чтобы меня выпустили отсюда!

– Но сейчас уже ночь: куда ты пойдёшь?

Дочь Великолепного на мгновение растерялась, а её собеседница, не повышая голоса, продолжала:

– Вот видишь: пока тебе лучше остаться у нас. А завтра мы поговорим.

– Хорошо, – девушка подумала, что сейчас ей действительно лучше сделать вид, что она смирилась. – Только скажи, преподобная матушка, моя служанка тоже здесь?

– Нет, тебя привезли одну.

– Так ты обещаешь больше не кричать и не пытаться выйти отсюда? – добавила настоятельница.

– Обещаю, преподобная матушка, если мне оставят свечу, потому что я боюсь темноты.

По приказу настоятельницы Лоренце принесли масляную лампу, после чего монахини удалились. Дождавшись, пока стихнут шаги в коридоре, девушка бросилась к двери, но та оказалась запертой. Тогда, заметив на стене распятие, она встала на колени и принялась молиться. Помолившись, дочь Великолепного села на кровать и немного поплакала. Затем сняла одежду и юркнула под тонкое одеяло. Необычная тишина монастыря сначала давила на Лоренцу, но потом сон одолел её.

Разбудил девушку звон монастырского колокола. Её голову словно стискивал железный обруч, а во всём теле ощущалась слабость. Вдобавок, настроение не улучшала и изображённая на настенной фреске сцена казни какой-то святой. Как впоследствии узнала Лоренца, это была святая Лючия. Эпизоды из её биографии с лёгкой руки флорентийского монаха фра Филиппо украшали все помещения монастыря.

Поднявшись с кровати, дочь Великолепного, шатаясь, приблизилась к окну. Сквозь решётку был виден монастырский сад, разбитый прямо во внутреннем дворе. Сейчас там никого не было, так как все монахини молились в церкви. Лишь возле колодца голуби пили воду. Почувствовав, что её бросило в жар, Лоренца решила вернуться в постель. Спустя час снова зазвонил колокол. Вскоре после этого послышался скрежет поворачиваемого в замке ключа и в келью вошла незнакомая монахиня. С опаской покосившись на девушку, она положила на сундук ломоть хлеба, тарелку с кашей и маленький кувшинчик.

– Могу я поговорить с настоятельницей, сестра? – спросила Лоренца.

Вздрогнув, та попятилась к двери:

– Преподобная матушка сейчас занята.

– Но ты передашь ей мою просьбу? – дочь Великолепного приподняла голову.

Вместо ответа доминиканка выскочила в коридор и, поспешно захлопнув за собой дверь, пробормотала:

– Как же, стану я беспокоить преподобную матушку из-за какой-то бесноватой.

Хотя со вчерашнего обеда у Лоренцы во рту не было маковой росинки, ей не хотелось есть. К тому же, каша оказалась нелюбимой ею с детства манкой. Запивая хлеб виноградным соком из кувшинчика, дочь Великолепного кое-как прожевала ломоть, одновременно размышляя о том, что посольство Монбара, наверно, уже покинуло Флоренцию. При мысли о том, что она осталась одна в чужом городе, девушка вдруг ощутила страх. Поставив на сундук кувшинчик, Лоренца подбежала к двери: может быть, ещё не поздно и она сумеет догнать своих!

– Выпустите меня отсюда! – ударив кулаком в дверь, крикнула дочь Великолепного.

Внезапно у неё потемнело в глазах и девушка рухнула без сознания на каменный пол.

Стараясь пробиться сквозь плотную красноватую пелену, Лоренца отчаянно звала Амори, пока его лицо не поплыло к ней навстречу. «Я не люблю тебя!» – расхохотавшись, произнёс молодой человек. При этом его голос прозвучал подобно грому, раскаты которого так неприятно отозвались в голове у девушки, что она жалобно попросила: «Не нужно, Амори». Сольё тотчас исчез, но вместо него появился Монбар. Насмешливый взгляд капитана неотступно преследовал Лоренцу и она застонала, пытаясь избавиться от этого видения. Потом Монбар тоже испарился, зато на его месте возникли укоризненные лица приёмных родителей Лоренцы. Вскоре к ним присоединился кто-то ещё, то ли Жанна Доруа, то ли донна Мария. Да, это была её крёстная. Протянув руки к девушке, графиня де Сольё печально произнесла: «Где ты, Лоренца? Вернись ко мне!» После чего последняя ощутила, как прохладная рука крёстной дотронулась до её пылающего лба:

– Всё будет хорошо, дитя моё.

Однако Лоренца никак не могла понять, почему у донны Марии чёрные глаза?

Первое, что услышала девушка, очнувшись, это нежное воркование голубей. Всё вокруг было в золотой дымке. А возле её кровати сидел ангел в чёрно-белых одеждах. Губы Лоренцы слегка шевельнулись:

– Я уже в раю?

– Нет, дочь моя, хотя ты и была близка к этому.

– Жаль…

– Не говори так. Ты ещё слишком молода, чтобы так рано умереть.

– Но зато уже успела достаточно настрадаться, преподобная матушка.

Настоятельница покачала головой:

– Не стоит жаловаться на судьбу, не зная о том, какие ещё испытания впереди уготовил нам Господь.

– Что со мной случилось? – после паузы спросила Лоренца.

– Тебя нашли без сознания возле двери, всю покрытую сыпью. Сначала мы подумали, что ты заразилась оспой. Но сестра Августина убедила нас, что это красная горячка (ветрянка).

– А кто такая сестра Августина?

– Наша монахиня, которая лучше других разбирается во всех болезнях и в лекарственных травах. Она сказала, что красной горячкой обычно болеют дети. Но иногда эта хворь бывает и у людей постарше.

Девушка бросила взгляд на свои запястья, усыпанные мелкими красными точками.

– А эта сыпь пройдёт?

– Конечно. В отличие от оспы, красная горячка после выздоровления не оставляет никаких следов.

В этот момент дверь открылась и в келью вошла пожилая некрасивая монахиня.

– Вот и сестра Августина, – сказала настоятельница.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась старушка, устремив на Лоренцу добрые голубые глаза.

– Сильно болит горло, – пожаловалась девушка.

– Сейчас тебе принесут горячее молоко, а горло нужно обмотать повязкой, смоченной уксусом.

– А когда я выздоровею, сестра?

– Недели две тебе ещё придётся провести в постели.

– Так долго!

– Ничего, самое страшное уже позади. Потому что от долгого лежания на холодном полу у тебя начался бред и я думала, что Господь призовёт тебя к себе.

– Какой сегодня день? – спросила Лоренца.

– Прошло уже два дня, как ты здесь.

Сдержав стон, девушка откинулась на валик, заменявший ей подушку: Амори уже далеко!

– Насколько мне известно, тебя зовут Лоренца? – спросила настоятельница, как только сестра Августина вышла.

– Да, преподобная матушка.

– А моё имя – мать Маддалена.

– Ты в бреду всё время твердила: «Амур, Амур», словно покинутая Психея, – после паузы шутливо добавила собеседница Лоренцы.

Догадавшись, что настоятельница перепутала имя Амори с Амуром, девушка смутилась.

Заметив это, мать Маддалена поднялась со стула:

– Пожалуй, тебе нужно отдохнуть. Поговорим после.

На десятый день Лоренца почувствовала себя абсолютно здоровой. Однако сестра Августина не позволила ей покинуть постель под предлогом того, что достаточно лёгкой простуды, чтобы у неё снова открылся жар. Тогда Лоренца решила обратиться к монахине, носившей ей еду:

– Я хочу одеться. Где моё платье, сестра?

– Одежду всех поступивших в монастырь мы отдаём на благотворительные цели, но вместо неё я принесу тебе другую.

Как заметила Лоренца, отношение доминиканки к ней стало более доброжелательным, что, вероятно, объяснялось влиянием настоятельницы. Облачившись в одеяние послушницы, девушка посмотрела на своё отражение в кувшине с водой. Её лицо было ещё покрыто сыпью, хотя кое-где она начала шелушиться. Оставались чистыми только нос, губы и подбородок. Но это не помешало Лоренце с аппетитом уплести пшённую кашу. Придвинув затем к открытому окну табурет, который остался в её келье после посещения матери Маддалены, дочь Великолепного предалась праздному наблюдению за монахинями и послушницами, прогуливавшимися по саду. Среди них она заметила несколько дам в светских нарядах. Это ободрило девушку: выходит, монастырь не был закрыт для посещений. Пригревшись на солнышке, она стала было клевать носом, как вдруг ощутила на себе сквозь дремоту чей-то взгляд. Оказалось, что это пришла настоятельница.

– Почему ты встала с постели, Лоренца? – с ласковой укоризной спросила она.

– Я уже здорова, матушка Маддалена.

– А сыпь? Тебе не помешало бы ещё полежать недельку-другую.

– Но я себя прекрасно чувствую!

Мать Маддалена вздохнула и девушка поняла, что она чем-то озабочена.

– Видишь ли, дитя моё, тебя хочет видеть одно высокое духовное лицо.

– Духовное лицо? – удивлённо переспросила Лоренца.

– Да, по его приказу тебя поместили сюда. Но я могу сказать, что ты ещё не совсем здорова. К тому же, это правда.

– Нет, я готова к встрече с ним, преподобная матушка! – решительно ответила девушка.

Наконец-то она сможет взглянуть в лицо своему неведомому врагу, заманившему её в западню!

Настоятельница ввела её в просторную комнату с высоким сводом, посредине которой стоял стол с массивным бронзовым подсвечником.

– Вот эта девушка, монсеньор, – сказала мать Маддалена.

Затем, бросив подбадривающий взгляд на Лоренцу, она вышла.

Сидевший за столом человек поднял голову и с губ девушки едва не сорвался изумленный возглас: это был кардинал Медичи. Положив руку на раскрытую страницу книги, он окинул Лоренцу беглым взглядом. В свою очередь, та не сводила с него глаз. Из-за полноты средний сын Великолепного казался старше своих девятнадцати лет. Нездоровый цвет лица и воспалённые веки свидетельствовали о его страсти к древним манускриптам, за расшифровкой которых кардинал проводил целые часы.

– Сейчас никто бы, в том числе и мой брат, не нашёл бы тебя красивой, – усмехнувшись, неожиданно произнёс Джованни Медичи.

Так как девушка промолчала, он продолжал:

– Наверно, тебе хотелось бы знать, почему ты оказалась здесь?

– Преподобная матушка сказала, что этим я обязана тебе, монсеньор.

– Да, это правда.

– Но почему? Чем я заслужила такое наказание?

– Ты и в самом деле не догадываешься?

– Нет, монсеньор.

– Ну, что же, даже если ты и притворяешься, это не поможет тебе! – на одутловатом лице кардинала внезапно мелькнуло жёсткое выражение.

– Я и в самом деле ничего не понимаю!

– Ты сама виновата во всём: если бы тебе не взбрело в голову объявить себя дочерью моего отца, то сейчас ты находилась бы на свободе.

– Но это правда: я – дочь Великолепного!

Джованни полузакрыл глаза:

– Как ты можешь доказать это?

– Я уже говорила, что Великолепный прислал моему приёмному отцу грамоту, в которой признал меня своей дочерью.

– Где же она?

Внезапно Лоренца ощутила опасность. Её насторожил вкрадчивый тон кардинала, словно под маской благодушия он скрывал другую, более опасную личину. И ещё этот его настороженно следящий взгляд из-под полуопущенных век.

– У меня её нет, – ответ Лоренцы был правдивым в том смысле, что у неё действительно сейчас не было при себе грамоты.

Кардинал нахмурился:

– Посланник короля Карла утверждал, что видел эту грамоту.

В другое время Лоренцу позабавило бы то обстоятельство, что они с Джованни словно поменялись ролями, но теперь она сочла за лучшее промолчать. Тогда брат Пьеро пригрозил:

– Для тебя же будет лучше, если ты отдашь мне её.

– Зачем она тебе, монсеньор?

– Эта грамота бросает тень на моего отца и, следовательно, на моего брата, чем могут воспользоваться наши враги.

– Разве в семье Медичи не было бастардов?

– Если ты имеешь в виду моего кузена Джулио, которого родила моему покойному дяде его любовница, то это совсем другое дело.

– Почему, монсеньор?

– У моего брата, мессира Пьеро, пока только один сын, маленький Лоренцо. Поэтому мы не можем пренебрегать бастардами мужского пола. Ведь только мужчина способен удержать власть, а ещё одна женщина нашей семье ни к чему.

– Великолепный, по-видимому, думал иначе, раз признал меня.

– Отец не мог знать, какая обстановка сложится во Флоренции после его смерти, – прервал девушку кардинал. – Поэтому я в последний раз предупреждаю тебя: или ты вернёшь мне грамоту, или останешься здесь навечно.

Лоренца заколебалась. Она уже и так лишилась почти всего: приёмных родителей, доверия своих опекунов, надежды обрести когда-нибудь любовь Амори. И вот теперь кардинал хочет отнять то немногое, что у неё ещё оставалось – право называться именем своего настоящего отца. Да и к чему ей свобода, если нет счастья?

– Я предпочитаю остаться в монастыре, монсеньор.

– Ну, что же, ты сама так решила. И не надейся, что тебе удастся сбежать отсюда!

Видя, что Джованни взял в руки серебряный колокольчик, девушка всё же рискнула спросить:

– А что сталось с донной Аврелией и моей служанкой, монсеньор?

По губам её сводного брата снова пробежала злобная усмешка:

– Вряд ли ты уже когда-нибудь увидишь их!

На звон колокольчика явилась не настоятельница, а другая монахиня, которая отвела Лоренцу обратно в келью. По настоянию сестры Августины она снова легла в постель. Однако сон не шёл к ней. Девушке не давала покоя мысль: правильно ли она поступила? Может быть, ей следовало всё же отдать грамоту и вернуться во Францию? А если бы кардинал не сдержал своё слово? Вспоминая его злобную ухмылку, Лоренца допускала, что это волне возможно. В конце концов, он был сыном Великолепного. А разве Лоренцо не носил несколько масок? По словам покойного мессира Бернардо, он был мудрым и искусным правителем, и, одновременно, если верить Джулиано Медичи, любящим заботливым отцом. Друзья Великолепного утверждали, что он сочинял неплохие стихи. Микеланджело знал его как щедрого мецената. А вот Савонарола называл его вором, убийцей, развратником и тираном. Вероятно, перед матерью Лоренцы он тоже разыгрывал какую-то роль, например, пылкого любовника.

Потом девушка вспомнила последние слова кардинала. Что он сделал с Катрин? Неужели та поплатилась за верность своей госпоже? За донну Аврелию Лоренца не так волновалась, надеясь, что Медичи не станут преследовать вдову своего бывшего служащего. Терзаемая мучительными размышлениями, девушка не заметила, что за окном начало темнеть. После того, как колокол возвестил об окончании молитвы, она решила дать себе отдых. Тем не менее, не прошло и часа, как дочь Великолепного проснулась от звука открывшейся двери. Вслед за тем в келью вошла какая-то женщина. Сначала Лоренца подумала, что ей всё это снится. Однако таинственная гостья, приблизившись к её кровати, спросила:

– Ты спишь, дитя моё?

– Нет, преподобная матушка.

– Мне необходимо поговорить с тобой, – настоятельница села на табурет. – Но даже здесь, в монастыре, у стен есть уши, поэтому мне пришлось дожидаться, пока сёстры заснут.

Несколько мгновений мать Маддалена словно собиралась с мыслями, а затем вдруг неожиданно произнесла:

– Одна из сестёр поведала мне о том, будто ты утверждаешь, что твоим отцом является Великолепный…

Лоренца вздохнула:

– Не знаю, что ты хочешь услышать от меня, преподобная матушка.

– Конечно, правду, дитя моё.

– А если я скажу, что это так, разве ты поверишь мне? Ведь все вокруг считают, что я одержима дьяволом.

– Я так не думаю.

– Но что заставило тебя в этом усомниться, матушка Маддалена?

– Визит кардинала, – призналась настоятельница.

– Я понимаю, дочь моя, что ты не доверяешь мне и поэтому буду с тобой полностью откровенна в надежде, что и ты откроешь мне свою душу, – продолжала она, заметив удивление Лоренцы. – Утром того дня, когда тебя привезли сюда, мне передали письмо от кардинала Медичи, в котором он сообщал, что одно знатное семейство хотело бы поместить в наш монастырь свою молодую родственницу, круглую сироту. Несмотря на внешнюю невинность, в неё временами словно вселяется бес и тогда девица, откликающаяся на имя Лоренца, начинает воображать себя чуть ли не принцессой. Поэтому кардинал спрашивал, не буду ли я возражать против того, чтобы девица эта пожила в нашей обители, чьи святые стены должны оказать благотворное воздействие на её здоровье. В конце послания была приписка, что за девицей необходимо учредить тщательный надзор, так как, на первый взгляд, она кажется вполне нормальной и, воспользовавшись этим, может обмануть сестёр, дабы сбежать из монастыря, что может привести к самым пагубным для неё последствиям.

Во время рассказа настоятельницы Лоренца то краснела, то бледнела. Только теперь ей стал полностью ясен коварный план Джованни: конечно, он не собирался выпускать её отсюда. Между тем мать Маддалена ещё не закончила:

– Просьба кардинала не показалась мне необычной. И то, что семейство хотело сохранить это дело в тайне – тоже. Но мне сразу не понравилось, что, как явствовало из письма, девицу отправляли в монастырь насильно, иначе зачем за ней нужен был такой строгий надзор? Решив разобраться во всём сама, я дала согласие, ибо, в случае моего отказа, тебя могли бы отправить в другой монастырь. И вот, когда я вошла в эту келью и увидела совсем юную особу, справиться с которой не составляло большого труда, меня снова посетили сомнения. После того, как выяснилось, что ты легко поддаёшься на уговоры и вовсе не похожа на одержимую, мои сомнения укрепились. Сначала, правда, я не предала значение словам сестры по поводу того, что ты назвалась дочерью Великолепного, так как кардинал предупреждал об этом. Но когда он сегодня лично посетил нашу обитель, чтобы увидеться с тобой, невольно задумалась: о чём можно говорить с одержимой дьяволом? Ведь его миссия уже была выполнена, потому что, согласно просьбе твоих родственников, он поместил тебя в монастырь. Это и привело меня сюда. Версию кардинала я уже знаю, теперь мне хотелось бы услышать твой рассказ, дитя моё.

Мать Маддалена умолкла, в то время как Лоренца продолжала смотреть на неё в немом изумлении. У этой женщины, сидевшей перед ней, должен был быть неординарный ум, если она догадалась обо всём сама, не будучи посвящённой в планы кардинала. Но, возможно, настоятельница действовала по его наущению, желая выпытать что-то у Лоренцы?

Словно угадав её мысли, та вдруг сказала:

– Когда мне исполнилось немногим больше лет, чем тебе сейчас, с одной моей подругой произошла подобная история. Родственники заключили её в монастырь из-за наследства отца, желая прибрать всё к рукам.

– И что с ней сталось?

– Ей удалось бежать не без моей помощи. Потом она вышла замуж и уехала из Флоренции.

– Я рассказала всё это затем, чтобы ты знала: если из тебя сделали жертву, то я буду на твоей стороне, – заключила настоятельница.

Тогда Лоренца решилась:

– Суди сама, преподобная матушка.

Она начала свою исповедь с обстоятельств смерти своих приёмных родителей и роковой тайны, перевернувшей всю её жизнь, а закончила своим похищением и беседой с кардиналом Медичи. При этом девушка умолчала только о своих чувствах к Амори де Сольё и ещё о том, что оставила грамоту в банке Донати. Когда уже далеко за полночь она истощила всё своё красноречие, то испытала огромное облегчение. Однако первый вопрос матери Маддалены, последовавший после этого, показался девушке немного странным:

– Скажи мне, Лоренца, когда ты родилась?

– В тысяча четыреста семьдесят девятом году от Рождества Христова в день Марии Египетской.

– Всё совпадает, – в голосе настоятельницы прозвучало явное волнение.

Внезапно поднявшись, она взяла лампу и приблизила её к лицу девушки:

– Я должна была сразу догадаться…

– О чём, преподобная матушка? – начала было Лоренца.

Но та перебила её новым вопросом:

– А этот молодой человек, Амори де Сольё, о котором ты упоминала, как он к тебе относился?

– Его поведение было совершенно безукоризненным, и он не мог относиться ко мне лучше, даже если бы я была его родной сестрой, – скрывая горечь, ответила Лоренца.

– Вот как, – мать Маддалена задумалась.

– Одно мне непонятно, – наконец, нарушила она молчание, – почему кардинал требовал от тебя грамоту, если он мог послать своих людей в гостиницу, чтобы обыскать твои вещи?

– Дело в том, что я успела перепрятать её…

– Надеюсь, она в надёжном месте, – мать Маддалена улыбнулась. – Можешь не называть мне его, потому что, в отличие от Медичи, я и так верю тебе.

– Почему, преподобная матушка?

– Мне известны кое-какие факты, которые подтверждают твою историю. Поэтому, пока я являюсь настоятельницей этого монастыря, ты не будешь здесь пленницей.

– Значит, я могу покинуть его, когда захочу? – Лоренца не верила своим ушам.

– Конечно.

– А как же кардинал?

– Что он может мне сделать? Разве что попытается лишить должности, которую даровал мне его отец? – отмахнулась мать Маддалена.

Лоренца открыла рот: эта необыкновенная женщина всё больше и больше поражала её.

– Но, прежде чем ты выйдешь отсюда, – продолжала её собеседница, – нужно сначала решить, что тебе делать дальше? Не так ли?

Девушка согласно кивнула.

– Так вот, из-за ненависти кардинала тебе остаётся только одно: немедленно покинуть Флоренцию, потому что шпионы Медичи, если ты останешься в городе, всё равно рано или поздно выследят тебя. Однако твой отъезд будет означать, что ты добровольно отказалась от своих прав, как если бы отдала грамоту Великолепного кардиналу.

– А что ты мне посоветуешь, преподобная матушка?

– Если бы я была дочерью Великолепного, то добилась бы того, чтобы Медичи признали мои права публично. Ну, а потом бросила бы эту грамоту им в лицо!

– Как же я могу добиться этого? Ведь власть в руках у Медичи.

– Пока – да. Но если французский король собирается завоевать Неаполь, ему придётся пройти через Флоренцию. Так почему бы тебе не обратиться к Карлу с жалобой, что тебя, его подданную, незаконно заключили в монастырь, и не потребовать признания своих прав?

– Значит, ты предлагаешь мне, преподобная матушка, пока остаться в монастыре? – неуверенно спросила Лоренца.

– Да, лучшего убежища, чтобы спокойно дождаться прихода французских войск, тебе не найти. Тем более, что Медичи будут уверены, что ты у них в руках.

– Я согласна с тобой, преподобная матушка. Но меня беспокоит судьба донны Аврелии и Катрин. Нельзя ли как-нибудь узнать, что сталось с ними?

– Попробую, Лоренца. Завтра утром я пошлю в гостиницу нашего садовника. Он человек надёжный, так как служил в доме моего отца ещё до того, как я ушла в монастырь. А сейчас пора спать.

Наклонившись, настоятельница поцеловала девушку в лоб и перекрестила её:

– Да хранит тебя Господь, дитя моё!

С этими словами мать Маддалена покинула келью Лоренцы, даже не подумав запереть за собой дверь.

Переворот

Монастырский сад своей чистотой и ухоженностью напомнил Лоренце садик Нери в Париже. После душной кельи, где она провела из-за болезни почти месяц, девушка была рада снова очутиться среди тенистых деревьев, между которыми виднелись грядки с лекарственными растениями. Как и предсказывала мать Маддалена, сыпь бесследно исчезла и теперь лицо Лоренцы было таким же чистым, как и раньше. Однако болезнь произвела переворот в сознании девушки. Сочтя её знаком Божьим, она уже не стремилась покинуть монастырь. И даже мысль о том, что, возможно, она больше никогда не увидит Амори де Сольё, не так сильно волновала её. Сидя на скамье возле фонтана, к которому прилетали напиться птицы, Лоренца под журчание водяных струй вспоминала о своей беседе с настоятельницей, состоявшейся на следующий день после её ночного визита.

– Оказывается, наш садовник приходится каким-то дальним родственником жене хозяина гостиницы и ему удалось разузнать всё без особого труда, – сообщила девушке мать Маддалена, навестив её после обеда. – Ты, кажется, упоминала, что посольство должно было отбыть на следующий день после того, как тебя похитили?

– Да, преподобная матушка.

– Так вот, они задержались ещё на день.

– Сердце Лоренцы забилось сильнее:

– Почему?

– Из-за тебя.

– Наверно, это донна Аврелия подняла переполох…

– О твоём исчезновении, Лоренца, действительно сообщила она. Но прежде, чем начали тебя искать, в гостиницу явились люди из дворца Медичи и сообщили, что ты решила воспользоваться гостеприимством правителя, а их прислала за своими вещами.

Девушка едва удержалась от возгласа, а настоятельница продолжала:

– Мне кажется, всё это придумал кардинал. Судя по словам хозяина гостиницы, французы были очень удивлены, а потом между ними произошла ссора. К сожалению, они говорили на своём языке, но хозяин слышал, как несколько раз повторялось твоё имя. На следующий день барон куда-то ушёл, а его молодой приятель остался. Хозяин поинтересовался, когда они уезжают и тот ответил, что это зависит от Монбара. Барон же вернулся с лицом темнее тучи, потребовал вина и заперся в своей комнате.

– Скорее всего, – добавила от себя мать Маддалена, – он ходил во дворец Медичи, чтобы поговорить с тобой, но ему под каким-то предлогом отказали. Наутро же явился барджелл со стражей и передал приказ правителя, чтобы французы немедленно покинули Флоренцию.

Больше всего в рассказе настоятельницы дочь Великолепного огорчило то, что Сольё не слишком взволновало её исчезновение. Мать Маддалена же, пытливо глядя на неё, сказала:

– По-видимому, этот барон был очень обеспокоен твоей судьбой, Лоренца. Ты всё мне рассказала о своих отношениях с ним?

Вздохнув, девушка поведала ей о настойчивых ухаживаниях Монбара.

– А ты уверена, что не влюблена в него? – задала ей новый вопрос настоятельница.

Хотя в ответ последовал бурный протест Лоренцы, это почему-то не убедило её собеседницу.

– Возможно, ты и сама ещё не подозреваешь об этом, – задумчиво произнесла она.

Лоренца опустила глаза. Ей не хотелось ни с кем, даже с матерью Маддаленой, говорить о своей любви к Амори, так как после объяснения с молодым человеком дочь Великолепного решила похоронить эту тайну в глубинах своего сердца.

Желая отвлечь настоятельницу, Лоренца спросила:

– А куда делась донна Аврелия? Осталась в гостинице?

– Нет, она перебралась в монастырь Святой Аннунциаты дель Мюрате под Флоренцией. Что же касается твоей служанки, то о ней ничего неизвестно.

Онувшись от своих грёз, Лоренца увидела настоятельницу, которая приближалась к ней вместе с высокой девушкой в сиреневом платье. Благодаря сияющему ореолу волос та казалась похожей на торжествующую юную богиню. Поднявшись со скамьи, дочь Великолепного поздоровалась с матерью Маддаленой, которая представила её своей спутнице:

– Это наша новая послушница сестра Лоренца.

– А это моя племянница донна Джованна деи Альбицци и её воспитательница сеньора Франческа Феличе, – добавила она, имея в виду пожилую матрону, сопровождавшую девушку.

– Какое счастье, что ты, наконец, выздоровела, сестра Лоренца! – вдруг выпалила Джованна, слегка ошеломив столь бурным проявлением радости дочь Великолепного.

Однако молодая Альбицци тут же всё объяснила:

– Теперь, надеюсь, тётушка обратит внимание и на свою бедную племянницу, которую в последнее время она совсем забыла!

– Ну, как тебе не стыдно, Джованна! – настоятельница укоризненно покачала головой. – Смотри, ты совсем смутила нашу послушницу!

– Неужели? – её племянница снова искоса взглянула на Лоренцу.

– Мне кажется, я тебя уже где-то видела! – воскликнула она затем.

– Разве мы встречались? – неуверенно произнесла Лоренца.

– Я вспомнила! Ведь это тебя избрали королевой во время турнира, устроенного в честь французского посла? Я сидела тогда на балконе напротив!

– Если бы ты знала, как я завидовала тебе! – весело продолжала Джованна. – Но вот уж никак не рассчитывала встретить тебя в монастыре моей тётушки да ещё в качестве послушницы! Надеюсь, ты расскажешь мне, как это произошло?

– Ты слишком любопытна, Джованна, – осадила её настоятельница. – Лучше поведай нам, о чём говорят в городе.

– Хорошо, тётушка, – покладисто согласилась та. – Сейчас все только и болтают, что о последней проповеди настоятеля Святого Марка, будто нет ничего интереснее!

– Последней проповеди фра Джироламо? – мать Маддалена переглянулась с Лоренцой.

– Да, двадцать первого сентября он произносил в церкви проповедь о всемирном потопе и, говорят, сумел нагнать на всех присутствующих страх, предсказав, якобы, ещё невиданные несчастья для Флоренции. Но самое главное, что именно в этот же самый день, как утверждают, французы перешли Альпы.

Настоятельница, а вслед за ней и Лоренца, перекрестились. В этот момент к матери Маддалене подошла с каким-то вопросом монахиня и она, предложив девушкам пока прогуляться по саду, удалилась. Таким образом, они оказались предоставлены самим себе, тем более, что толстая Франческа сразу же плюхнулась на скамью.

– Тебе не скучно в монастыре, сестра Лоренца? – после паузы поинтересовалась Джованна.

– Нет, благодаря преподобной матушке. Она очень добра ко мне.

– Я тоже люблю тётушку, потому что с ней можно поговорить обо всём, даже о том, в чём не решаешься признаться духовнику.

– А ты её родная племянница, донна Джованна? – Лоренца покосилась на волосы своей собеседницы.

– Да.

– Она тоже Альбицци?

– Нет, преподобная – родная сестра моей матушки, урождённой ди Биччи.

– Вообще-то мы, Альбицци, почти все темноволосые, – добавила племянница матери Маддалены, заметив взгляд Лоренцы. – Но тётушка, в отличие от меня, никогда не красила волосы, даже в молодости. А в остальном мы с ней очень похожи. Мои родители говорят, что я такая же упрямая, как она.

В голосе молодой Альбицци послышался смех.

– Скажи, донна Джованна, а почему твоя тётушка решила уйти в монастырь?

– В молодости она была обручена с мессиром Роберто деи Альбицци, моим отцом. Но потом вдруг отказалась выходить за него замуж и с согласия своих родителей ушла в монастырь.

– Почему?

Джованна пожала плечами:

– Не знаю. Правда, однажды моя матушка обмолвилась, что её сестра была влюблена в другого мужчину, а тот не захотел жениться на ней. И тогда из гордости она решила стать монахиней. В этой ситуации я бы поступила также, ведь род Альбицци – очень древнего происхождения. Мои предки управляли Флоренцией, когда Медичи ещё были простыми аптекарями…

– Как ты сказала? – поразилась Лоренца.

– Ну, да. Всем известно, что шары на их гербе – это аптекарские пилюли. Медичи разбогатели на торговле лекарствами и специями, привезёнными с Востока, а потом, выбившись в банкиры, отобрали власть у нас, Альбицци.

– Впрочем, это давняя история, – добавила Джованна, махнув рукой.

Несмотря на то, что молодая Альбицци была невысокого мнения о Медичи, Лоренца не смогла устоять перед её обаянием. Чем-то она напомнила дочери Великолепного Жанну Доруа. Даже имя у них было одинаковое.

– С моей тётушкой всё более или менее ясно, – продолжала племянница матери Маддалены. – А вот насчёт того, почему ты оказалась в монастыре, то, наверняка, здесь тоже не обошлось без любовной истории?

Лоренца невольно покраснела. Тогда, видя её замешательство, Джованна тут же добавила:

– Ну, хорошо, можешь не говорить! Тётушка права: я чересчур любопытна!

– А ты обручена, донна Джованна? – немного помолчав, спросила дочь Великолепного.

По лицу флорентийки внезапно пробежала тень, как будто туча на миг закрыла солнце.

– Мои родители собираются скоро объявить о моей помолвке с… одним сеньором.

– А ты не рада этому? – Лоренцу удивила перемена в её настроении.

– Дело в том, что этот сеньор вдвое старше меня. К тому же, он вдовец и у него есть сын от первого брака. Правда, его семья очень богата. Но меня не интересуют его деньги, потому что я люблю другого. Моему любимому двадцать четыре года и его зовут Томмазо Кавальканти. Но, прошу тебя, не говори об этом никому, даже моей тётушке.

– А Томмазо любит тебя?

– Да. Но его семья разорилась и, хотя моего приданого хватило бы для нас обоих, мои родители, особенно матушка, слышать ничего не хотят об этом.

– Что же вы собираетесь делать? – Лоренца сочувственно посмотрела на Джованну.

– О помолвке будет объявлено в ноябре, когда мне исполнится семнадцать. Поэтому нужно набраться храбрости и попросить помощи у тётушки, чтобы она повлияла на моих родителей. Они очень уважают её.

– Если хочешь, я поговорю с преподобной.

– Нет, мне нужно сделать это самой.

После этих слов Джованны Лоренца снова вспомнила свою подругу: Жанна тоже никогда не пряталась за спины других. В это время в саду снова появилась мать Маддалена.

– Наверно, моя племянница совсем заболтала тебя, сестра Лоренца? – спросила она, окинув девушек внимательным взглядом.

– Вовсе нет, преподобная матушка. Я прекрасно провела время с донной Джованной.

– Буду очень рада, если вы подружитесь. А теперь приглашаю вас разделить со мной трапезу.

– С удовольствием, тётушка! – подмигнув дочери Великолепного, откликнулась молодая Альбицци. – Обожаю сладости, которые готовят у вас в монастыре.

Лоренца стояла с садовыми ножницами возле клумбы и задумчиво смотрела на розы, несмотря на начало ноября, ещё цветущие в монастырском саду. Она спустилась сюда, чтобы срезать цветы и украсить ими церковь. Однако их рдеющие головки снова напомнили ей о розарии в саду дома Льва в Париже, где она часто обменивалась секретами с подругой, и где брат Жанны попросил её выйти за него замуж. С того времени, казалось, минула целая вечность. Вот уже почти два месяца девушка провела в монастыре Святой Лючии. Кардинал Медичи больше не беспокоил Лоренцу, и её жизнь здесь можно было даже назвать приятной. Время проходило в молитвах и разнообразных делах: вышивании покрова для церковного алтаря, чтении монастырской хроники и книг о житии святых, приготовлении лекарств и посещении монастырской больницы вместе с сестрой Августиной. От неё девушка многое узнала о свойствах целебных трав, научилась вправлять вывихи, останавливать кровотечения и накладывать повязки. Ещё были беседы с матерью Маддаленой, которая прекрасно знала древних авторов, но, как выяснилось, предпочитала Данте любимому Лоренцей Петрарке. Подружилась она и с Джованной деи Альбицци, снабжавшей её свежими новостями и судившей обо всём и вся своим острым язычком. Благодаря племяннице настоятельницы Лоренца узнала, что французские войска без особого сопротивления взяли Турин и Асти, куда прибыл на встречу с Карлом VIII со всем своим двором его союзник Лодовико Моро. Причём, как утверждали досужие сплетники, правитель Милана специально прихватил с собой множество девиц и молодых дам, входивших в свиту его супруги, дабы и они сыграли свою роль во время этих переговоров. Лишь только то обстоятельство, что французы, очарованные красотой итальянок, повсюду заводили с ними романы, объясняло, почему Карл VIII ещё не появился во Флоренции.

Между тем в городе Красной лилии было неспокойно. Во время воскресных проповедей в монастыре Сан Марко собиралось всё больше и больше народа. Стоя за кафедрой и простирая руку в сторону Виа Ларга, Савонарола уже открыто бичевал пороки семейства Медичи. А правитель, как ни в чём не бывало, продолжал развлекаться: танцевал, охотился, устраивал турниры.

Первые полки французов появились на границах Тосканы в конце октября. Понадобилось всего лишь несколько дней, чтобы передовые флорентийские укрепления оказались у них в руках. Пьеро потребовал денег от отцов города, но за полученную сумму можно было навербовать лишь скромный отряд, а не сильное войско. Если верить Савонароле, час расплаты приближался.

– Лоренца! – повернув голову, девушка увидела спешащую к ней настоятельницу, чьё лицо было необычно взволнованным.

– Что случилось, преподобная матушка?

– Наш садовник только что вернулся с рынка: в городе восстание и простолюдины штурмуют дворец Медичи.

Девушка побледнела и выронила из рук ножницы: пророчество неистового монаха сбылось.

Ближе к вечеру стали известны подробности: накануне Большой Совет после стольких лет владычества Медичи заявил: «Хватит с нас власти юнцов!» Правителя заставили отправиться во французский лагерь: пусть молит на коленях Карла VIII. В то же время господа из Совета втайне отрядили собственную делегацию к французам. Пьеро Медичи удалось выторговать у короля мир только ценой унизительных уступок, пообещав уплатить ему в качестве контрибуции двести тысяч золотых дукатов. Не хватало только толчка, чтобы ропот народа вылился в открытое восстание. Позорный мир с французами, который заключил правитель, переполнил чашу народного терпения. Делегация горожан вернулась с ответом Карла VIII: «У нас нет возражения, если вы оставите Медичи, однако наше благоволение к вам не уменьшится и в том случае, если при нашем въезде в город их там уже не будет». И тогда на улице Чулочников загремело: «Народ и свобода!» Возбуждённая толпа кинулась на Виа Ларга. О Пьеро было лишь известно, что незадолго до этого он в сопровождении двух десятков всадников отправился в палаццо Сеньории.

Утром семнадцатого ноября с охраной из вооружённых слуг в монастырь явилась молодая Альбицци.

– Как только родители в такое время выпустили тебя из дома, Джованна? – неодобрительно заметила мать Маддалена.

Втроём, вместе с Лоренцей, они сидели в келье настоятельницы и лакомились сладостями: засахарёнными фруктами и сваренными на меду коврижками.

– Я ушла без их согласия, – призналась её племянница, с удовольствием пробуя лакомства. – Отец с утра отправился в палаццо Сеньории, а матушка, как обычно, ещё не выходила из спальни.

– А где твоя воспитательница?

– У Франчески болят зубы и ей не до меня.

– В таком случае, я запрещаю тебе являться сюда, пока в городе неспокойно.

– Прошу тебя, не хмурься, тётушка! У меня для вас с сестрой Лоренцей целая куча новостей!

– Ты не знаешь, донна Джованна, где сейчас Медичи? – прежде, чем мать Маддалена успела ответить ей, спросила Лоренца.

– Точно не знаю, но, вероятно, уже далеко от Флоренции.

– Как?!

Оказалось, что когда Пьеро подъехал к палаццо Сеньории, отцы города не пожелали говорить с ним, одновременно приказав закрыть все городские ворота. В это время новая делегация, уже возглавляемая Савонаролой, была на пути во французский лагерь. Таким образом, правитель оказался в мышеловке. В конце концов, ему всё же удалось найти боковые ворота, которые заняли при вести о беспорядках конники, присланные тестем Пьеро, Роберто Орсини. Под их защитой правителю и удалось ускользнуть из города.

– Последний раз его видели на дороге в Болонью, – сообщила Джованна. – Что же касается его братца кардинала, то он, покинув свой дворец, в пурпурной шапке прошествовал по главной улице к церкви Орсанмикеле и толпа из уважения к его сану поначалу расступалась. Но этот толстяк сам допустил оплошность, крикнув: «Народ и свобода!» Говорят, такой совет дал ему повар, мол, таким образом он завоюет благосклонность черни. Однако вместо этого толпа разразилась улюлюканьем, хохотом и бранью, которая неслась ему вслед, пока он пробивался к собору, чтобы найти там убежище. Потом в него полетели камни и палки. А когда телохранители кардинала схватились за оружие, их забросали камнями и многих ранили. Тогда он бросился обратно в свой дворец и приказал слугам завалить ворота. Какой-то францисканский монах, нашедший у него приют, передал кардиналу своё платье и они покинули дворец с чёрного входа. А у ворот Сан Галло люди Орсини снабдили их лошадьми.

– Видит Господь, кардинал получил по заслугам, – спокойно прокомментировала рассказ своей племянницы мать Маддалена.

– А что случилось с Джулиано Медичи? – поинтересовалась Лоренца. – Ему удалось спастись?

– Кажется, да. Известно, что из ближайших родственников правителя никого нет в городе.

Лоренца, которой нравился Джулиано, облегчённо вздохнула.

– Интересно, что же будет дальше? – словно размышляя вслух, произнесла настоятельница.

В ответ Джованна пожала плечами:

– Это известно только Богу, тётушка. Но сегодня в полдень французский король совершит торжественный въезд во Флоренцию.

Судя по всему, молодая Альбицци специально приберегла эту новость напоследок. Однако не успела она насладиться произведённым эффектом, как у Лоренцы вырвалось:

– Я бы хотела посмотреть на это!

Мать Маддалена вздохнула:

– Нет ничего легче, дитя моё. Медичи бежали и ты перестала быть их пленницей.

– Но, тётушка, я ничего не понимаю! – растерялась Джованна. – Разве сестра Лоренца не добровольно ушла в монастырь?

– Я думаю, что нужно рассказать всё твоей племяннице, преподобная матушка.

– Это тебе решать, Лоренца.

Узнав о том, что её новая подруга – дочь Великолепного, Джованна всё-таки смутилась.

– Ах, тётушка, но ты ведь могла хотя бы намекнуть мне! – укоризненно воскликнула она после того, как Лоренца коротко поведала ей свою историю.

– Сомневаюсь, чтобы ты после этого придержала свой язычок.

– Но я ведь много плохого наговорила Лоренце о Медичи!

– Я не обижаюсь на тебя, – заверила её дочь Великолепного.

– И всё же, они подло поступили с тобой!

– Мне кажется, тётушка, что Лоренца должна поселиться в нашем дворце, – обратилась затем молодая Альбицци к матери Маддалене.

– Но примут ли её твои родители?

– А ты порекомендуешь им Лоренцу как крёстницу своей подруги, которая приехала во Флоренцию навестить свою родню.

– В этом нет нужды, – возразила дочь Великолпеного, – я только посмотрю на въезд короля и вернусь в монастырь.

– Я долго думала, преподобная матушка, и решила принять постриг в Святой Лючии, – объяснила она удивлённой настоятельнице.

При этом девушка умолчала, что отлучка из монастыря была ей нужна для того, чтобы в последний раз взглянуть на Амори де Сольё.

– Ты хорошо всё обдумала, дитя моё? – ласково спросила мать Маддалена, в то время как её племянница словно онемела.

– Да.

– И всё-таки, Лоренца, по моему мнению, Богу не угодна твоя жертва.

– Почему, преподобная матушка? Разве ты сама не ушла в монастырь, отказавшись от своего жениха?

– Я – другое дело, – после паузы ответила настоятельница. – Выслушай мою историю, Лоренца, и ты поймёшь, что неправа. У моих родителей не было детей кроме меня и моей младшей сестры Бьянки. Они были очень хорошими и добрыми людьми, но слишком уж любили меня и потакали мне во всём. А излишняя свобода губительна для молодой девушки.

Помолчав немного, мать Маддалена продолжала:

– В возрасте семнадцати лет меня обручили с мессиром Роберто деи Альбицци. Не знаю, почему он посватался ко мне, а не к Бьянке. Ведь она гораздо красивее меня и умеет сдерживать свои чувства. В то время как я безоглядно отдала своё сердце не своему жениху, а другому мужчине, который, к счастью, даже не подозревал об этом…

– Почему, тётушка? – не выдержала Джованна.

– Потому что он был женат и имел детей. В общем, я тянула с венчанием, сколько могла, а потом заявила родителям, что хочу посвятить себя Богу. Несмотря на своё разочарование, они позволили мне стать послушницей Святой Лючии. А мой жених достался Бьянке. Пятнадцать лет спустя, когда умерла прежняя настоятельница монастыря, правитель Флоренции из уважения к моему происхождению передал мне её должность.

– И вот, должна вам признаться, дети мои, – мать Маддалена грустно посмотрела на притихших девушек, – я жалею, что когда-то приняла постриг.

– Ты мне никогда об этом не говорила, тётушка, – тихо произнесла молодая Альбицци.

– Значит, не было повода, – ответила настоятельница. – Поверь мне, что ни ты, Джованна, ни Лоренца, не годитесь для монастырской жизни. Хотя ты и заявила мне, племянница, что уйдёшь в монастырь, если твои родители откажутся дать согласие на твой брак с Томмазо Кавальканти.

Под изумленным взглядом Лоренцы Джованна слегка покраснела, а мать Маддалена закончила:

– Только люди фанатичные или разочаровавшиеся способны целиком посвятить себя Богу. В вас же обеих слишком много жизни и любви. Так боритесь же за свою любовь и не повторяйте моих ошибок.

– Значит, Лоренца может собираться, тётушка? – как о чём-то решённом сказала Джованна.

– Да, но с вами отправится также сестра Августина. Я хочу, чтобы она помогла Франческе присмотреть за тобой и Лоренцей.

– Но у меня нет одежды, – вспомнила Лоренца.

– К счастью, я не отдала её бедным, а припрятала у себя, – успокоила девушку мать Маддалена, – так как чувствовала, что она ещё тебе понадобится.

Однако Лоренца попросила оставить ей скромное платье послушницы, поверх которого набросила голубой шерстяной плащ, подаренный настоятельницей. Вручив ей только что написанное письмо, мать Маддалена сказала:

– Я прошу в нём мессира Роберто приютить у себя Лоренцу де Нери, мою крестницу, так как при сложившихся обстоятельствах ему лучше не знать, что ты – дочь Великолепного. Ну, а если тебе вдруг понадобится моя помощь, ты знаешь, где меня найти.

– Благодарю тебя за всё, преподобная матушка.

Тёмные глаза настоятельницы внезапно увлажнились:

– Пообещай мне, Лоренца, что ты не уедешь из Флоренции, не простившись со мной.

– Обещаю.

Ради Карла VIII ворота Сан Фредиано снесли с петель, выломали часть стены и засыпали ров, а по пути его следования горожане украсили свои дома. Даже с помощью слуг две подруги и монахиня вряд ли смогли бы пробиться сквозь толпу зевак, несмотря на дождь, собравшихся поглазеть на короля. Поэтому они укрылись под навесом ближайшей церкви, двери которой были украшены золотой надписью: «Король, мир и восстановление свободы». Отсюда поверх людских голов им хорошо была видна дорога, по которой должен был проехать Карл. Неожиданно из толпы вынырнул Фичино.

– Рада встрече с тобой, сэр Марсилио, – кивнула ему Лоренца, перед мысленным взором которой ожили образы дворца Медичи и виллы в Кареджи.

– Я тоже рад. Говорили, что ты покинула Флоренцию.

– Нет, я жила в монастыре Святой Лючии, – сдержанно ответила дочь Великолепного. – А как здоровье графа Мирандолы?

Лицо главы неоплатоников внезапно вытянулось:

– Пико отдал Богу душу.

– Когда? – девушке было искренне жаль учтивого и деликатного графа.

– Сегодня на рассвете.

– А от чего он умер?

– Утром двадцать первого сентября Мирандола отправился, как обычно, послушать воскресную проповедь в Сан Марко. Потом зашёл ко мне и рассказал, что когда фра Джироламо во время проповеди, окинув взглядом церковь, воскликнул так, как он один умеет, подобно удару грома: «Се наведу воды на землю!», всех присутствующих охватил несказанный ужас, а граф, по его словам, ощутил, что волосы его встали дыбом, и он весь похолодел в предчувствии несчастий ещё невиданных. Вернувшись домой, Пико уничтожил все свои любовные песни на народном языке, сохранив только латинские трактаты, и завещал похоронить себя в одежде доминиканца в стенах Сан Марко. И вот, не прошло и двух месяцев, как Мирандола скончался от неизвестной болезни.

– Так что теперь он будет лежать рядом с Полициано, – заключил каноник.

– Как, сеньор Анджело тоже умер?

– Да, ещё двадцать девятого сентября. Перед смертью, подобно графу, он выразил желание быть похороненным в обители фра Джироламо.

– Пусть Господь упокоит их души!

– Нам всем будет не хватать Пико, – с постным выражением заметил Фичино. – Многие почитали и любили его, в отличие от Полициано, которому не могли простить его слишком тесную дружбу с Великолепным… Хотя лично я считаю, что он был довольно безобиден.

– Это Савонарола виновен в их гибели, – девушка почувствовала, что в ней снова закипает гнев, утихший было за время её пребывания в Святой Лючии. – Они просто не вынесли его пророчеств!

– Не говори так, донна Лоренца, – её собеседник боязливо огляделся по сторонам. – Учение фра Джироламо – величайшее из когда-либо бывших.

– И это говоришь ты, их друг? – Лоренца окинула презрительным взглядом съёжившегося каноника. – Когда тебе было выгодно, сэр Марсилио, ты проповедовал Платона, а теперь готов молиться на Савонаролу! Я уверена, что рано или поздно ты предашь и его, как предал свои убеждения!

Крайне смущённый Фичино поспешил затеряться в толпе и только тогда девушка заметила, что рядом нет Джованны. Оказалось, что та за колонной любезничала с молодым шатеном приятной наружности.

– Это сеньор Томмазо Кавальканти, – слегка порозовев под укоризненным взглядом монахини, сообщила молодая Альбицци.

– Донна Джованна много рассказывала мне о тебе, донна Лоренца, – сказал тот.

– А мне – о тебе, сеньор Томмазо.

Своей белозубой улыбкой Кавальканти вдруг до боли напомнил Лоренце Амори де Сольё и она поспешила повернуться к подруге, которая с облегчением рассмеялась:

– Вот и прекрасно, что вы, наконец, смогли воочию увидеть друг друга.

– Чем это ты так напугала беднягу Марсилио, донна Лоренца? – поинтересовался между тем возлюбленный Джованны. – Я заметил, что он шарахнулся от тебя, как заяц.

– Ты разве знаешь его? – покосилась на Томмазо девушка.

– Конечно. Всей Флоренции известно, что Фичино помешан на Платоне.

– Боюсь, что теперь он поменял кумира.

В этот момент воздух огласился приветственными криками: впереди показался король Франции, ехавший на великолепном чёрном иноходце под парчовым балдахином с боевым копьём в руках. По лицам флорентийцев Лоренца видела, что они были разочарованы внешностью Карла VIII. И, действительно, малорослый, неказистый король явно проигрывал на фоне окружавших его блестящих рыцарей. Внезапно взгляд девушки наткнулся на знакомый козлиный профиль. Настоятель Святого Марка ехал рядом с Карлом в своём обычном дырявом плаще.

Тем временем Томмазо рассказывал подругам:

– Ходят слухи, что фра Джироламо, прибыв во французский лагерь, сумел покорить короля и уговорил его удовольствоваться меньшей суммой контрибуции, чем двести тысяч дукатов. Поэтому, благодаря ему и Пьеро Капони (он едет слева от короля), нам теперь нечего опасаться французов. А вот и адвокат Веспуччи вместе с Франческо Валори, которого уже успели прозвать «Флорентийским Катоном». Они тоже помогали вести переговоры с Карлом. Эта троица, не считая Савонаролы, пользуется сейчас наибольшим влиянием в Большом Совете.

– А я думала, что Веспуччи поддерживают Медичи, – рассеянно произнесла Лоренца. – Ведь брат Великолепного когда-то любил генуэзску Симонетту, которая была из их семьи.

– Всё наоборот, – объяснил ей Кавальканти, – муж Симонетты Марко Веспуччи жутко ревновал её, хотя старался не показывать этого на людях. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он и его братья тайно ненавидели Медичи.

И тут Лоренца увидела барона де Монбара. Девушке показалось, что он тоже заметил её. Однако она напрасно искала глазами Сольё. Вот уже прошёл последний швейцарский наёмник, а его всё не было. Снедаемая неясной тревогой, Лоренца попыталась утешить себя мыслью, что молодой человек, вероятно, остался в лагере. Толпа стала понемногу редеть и девушки, простившись с Томмазо, отправились во дворец Альбицци.

– Как ты посмела уйти тайком и без своей воспитательницы, Джованна? Девушка из семьи Альбицци обязана заботиться о своей репутации. Ведь наши враги только и ждут того, чтобы мы оступились! – такой гневной тирадой встретила их мать новой подруги Лоренцы.

У неё было красивое, но холодное лицо, а в каждом жесте проглядывала гордость, переходящая в высокомерие.

– Но я была не одна, матушка, – ответила Джованна, не проявив никаких признаков раскаяния. – Наша соседка, донна Джиневра, как раз собралась ехать на свою загородную виллу и я попросила её довезти меня до монастыря Святой Лючии, так как мне очень хотелось навестить тётушку. Что же касается Франчески, то она ни в чём не виновата.

– Вот видишь, донна Бьянка! – плаксивым тоном произнесла присутствующая тут же воспитательница молодой Альбицци, которая держалась одной рукой за пухлую щёку.

– Я сама разберусь во всём, Франческа! – сухо бросила ей мать Джованны и перевела взгляд на Лоренцу с монахиней.

– Сестру Августину ты знаешь, матушка, а это моя подруга донна Лоренца де Нери, – поспешно сказала Джованна. – Она – крестница тётушки и совсем недавно приехала из Франции. Надеюсь, вы с отцом не будете возражать, если донна Лоренца и сестра Августина поживут немного у нас?

Поздоровавшись с монахиней, которая вручила ей письмо настоятельницы, донна Бьянка затем поинтересовалась у дочери Великолепного:

– Кто твои родители?

– Её отец был банкиром, но он недавно умер, – прежде, чем та успела открыть рот, вмешалась молодая Альбицци.

– Прошу прощения, мадонна, что явилась в твой дом без приглашения, – добавила Лоренца.

Взгляд хозяйки немного смягчился:

– Где же твои вещи?

– Завтра их доставят сюда.

– Ну, что же, я думаю, мессир Роберто не откажется приютить крестницу моей сестры, – милостиво кивнула донна Бьянка.

– Спасибо, матушка, – прежде, чем хозяйка дома успела опомниться, Джованна взяла подругу под руку и увлекла её за собой.

Франческа же, охая, поспешила следом вместе с монахиней.

В отличие от дворца Медичи, жилище Альбицци поражало не показной роскошью, а благородством форм и отделки. Тут всё, казалось, говорило о древности рода его обитателей: и мраморные мозаичные полы, и строгая роспись стен, и высокие, без лепнины, своды потолка. Не говоря уже о круглых медальонах с портретами предков.

– Кстати, – сказала Джованна, заметив интерес к ним Лоренцы, – маэстро Алессандро Филипепи обещал на днях закончить мой портрет.

– Я слышала, что он превосходный художник.

– Сейчас – самый лучший во Флоренции, не считая Гирландайо!

– Донна Джованна! Ты должна заступиться за меня перед донной Бьянкой! – снова заныла её воспитательница. – Твоя матушка грозилась выгнать меня за то, что я помогаю тебе встречаться с сеньором Томмазо Кавальканти!

– Успокойся, моя милая Франческа! – Джованна чмокнула её в здоровую щёку. – Пока я живу в этом доме, тебя никто отсюда не прогонит. А когда я выйду замуж за Томмазо, то заберу тебя с собой!

– Дай то Бог, – перекрестилась Франческа. – А то донна Бьянка сказала, что завтра придёт твой жених. Но это вовсе не Кавальканти…

Подруга Лоренцы внезапно побледнела:

– Как? Уже завтра?

– Да.

Тут Франческа снова схватилась за щёку.

– У тебя болят зубы, сеньора Франческа? – сочувственно спросила у неё монахиня.

– Да, уже два дня, сестра. Каких только обетов я не давала Мадонне и всем святым!

– А ты пробовала полоскание из отвара дубовой коры?

– Нет. А это верное средство? – Франческа с надеждой посмотрела на сестру Августину.

– Если хочешь, я приготовлю отвар.

Монахиня и воспитательница Джованны отправились на кухню, а девушки – на женскую половину.

Едва Лоренца с Джованной вошла туда, как молодая Альбицци в изнеможении упала на стул:

– Всё пропало, Лоренца! Завтра состоится моя помолвка!

– А разве твоя тётушка не обещала помочь?

– Обещала. Но она встретится с моей матушкой только послезавтра. А если отец даст слово моему жениху, то ни за что не откажется от него.

Однако Джованна не умела долго предаваться унынию.

– Попробую уговорить его не назначать пока день обручения, – решила она. – А тем временем тётушка поговорит с матушкой.

– Донна Джованна, мессир Роберто уже вернулся и желает познакомиться с донной Лоренцей, – открыв дверь, сообщила Франческа.

Но тут обнаружилось, что подол платья Лоренцы был забрызган уличной грязью. Увы, в гардеробе подруги не нашлось для неё ничего подходящего. Это объяснялось тем, что Джованна была на полголовы выше её и шире в кости.

– У тебя просто ненормальная талия: её можно обхватить двумя пальцами! – заявила молодая Альбицци, критически окинув взглядом фигуру Лоренцы. Что же нам делать?

– Давай я подошью одно из твоих платьев, донна Джованна, – предложила Франческа.

– Нет, это слишком долго. Попрошу-ка я разрешения у матушки порыться в её гардеробе. Ведь они с Лоренцей одного роста.

Вернулась Джованна довольно быстро.

– Примерь вот это, – она протянула Лоренце платье из светло-серого шёлка. – Кажется, оно вполне приличное, хотя матушка носила его ещё в девичестве.

И действительно: от последней моды платье отличалось только укороченным корсажем.

– Оно как на тебя сшито! – одобрила Джованна, когда Лоренца примерила наряд. – Правда, в нём ты похожа на красавицу, сошедшую со старинной картины. Но тебе ведь не придётся разгуливать так по улице…

Мессир Роберто сидел в зале возле камина напротив донны Бьянки, занятой вышиванием. При виде единственной дочери его усталое лицо озарилось улыбкой. Поцеловав Джованну, Альбицци затем дружески обратился к Лоренце:

– Преподобную мать можно поздравить с такой прелестной крестницей, как ты, донна Лоренца.

– Как ни странно, но твоё лицо кажется мне знакомым, – добавил он секунду спустя.

– Донну Лоренцу избрали королевой на последнем турнире, – подсказала ему Джованна.

– А ты, дочь моя, с молодой Ручеллаи ещё так старалась обнаружить в её внешности хоть какой-нибудь изъян, – вспомнила донна Бьянка.

– Матушка! – на покрасневшую, как рак, Джованну было жалко смотреть.

Хозяин же, скрывая смех, заметил:

– Пусть это послужит тебе уроком, дочь моя.

– Скажи, мессир, кто теперь будет управлять Флоренцией? – поинтересовалась его жена.

– Власть перешла пока, по примеру Венеции, к Совету десяти, куда вошли самые богатые люди нашего города, сплошь противники Медичи. Главой же республики Савонарола предложил считать самого Иисуса Христа. Он выступил с речью, что Бог услышал наши молитвы и переворот во Флоренции произошёл почти бескровно, и что один только Творец пришёл на помощь городу, когда его все оставили. И многие его поддержали, так как считают, что французский король не осмелится подавить республику, которой управляет сам Господь.

– А это правда, что фра Джироламо сумел очаровать короля?

– Да, он наставлял Карла: «Иди! Иди с радостью и ликованием! Ибо посылает тебя Тот, кто на кресте торжествовал наше искупление».

– Иначе говоря, – иронически добавил Альбицци, – пусть король разорит всю Италию за её грехи, но оставит Флоренцию для него. Так что твои надежды, Бьянка, на то, что народ призовёт к власти древние роды, не оправдались.

В ответ мать Джованны презрительно пожала плечами:

– В этой республике торгашей значение имеют только деньги. Поэтому нам необходимо выдать нашу дочь за человека не только знатного, но и богатого.

– Посмотрим, – туманно изрёк мессир Роберто, бросив взгляд на окаменевшую Джованну. – Кстати, выходя сегодня из Совета, я встретил Томмазо Кавальканти. Очень порядочный молодой человек и знатного рода…

– Зато беден, как церковная крыса!

– Ну, почему же? Родители оставили ему небольшое состояние.

– Вот именно, что небольшое. Джованна не сможет вести на его деньги жизнь, достойную девушки её происхождения!

– Матушка, но я ведь не бесприданница! – казалось, из глаз Джованны готовы были брызнуть слёзы.

– Ещё бы! – холодно ответила донна Бьянка. – Если бы ты была нищей, этот Кавальканти и не глянул бы в твою сторону!

– Иногда матушка бывает просто невыносимой, – пожаловалась молодая Альбицци Лоренце, когда они остались одни.

– Может быть, тебе стоит поговорить с мессиром Роберто? – предложила дочь Великолепного. – Кажется, ему нравится Томмазо.

– Бесполезно, – её подруга уныло вздохнула, – отец обычно уступает матушке, потому что не любит спорить. Так что все мои надежды только на тётушку.

– Джованна, а какие недостатки ты обнаружила в моей внешности вместе со своей подругой? – вспомнила Лоренца слова донны Бьянки.

– Ты же знаешь, что это была глупость с нашей стороны…

– А всё-таки?

– Я сказала Примавере Ручеллаи, что у тебя немного высокомерный вид.

– А твоя подруга?

– Она ответила, что ты, вероятно, новая любовница Пьеро.

– Прости меня, Лоренца, за то, что я слушала её и сама болтала о тебе всякую чушь, – с раскаянием добавила Джованна.

– Почему же? Ведь твоя подруга почти угадала то, что едва не произошло из-за моего легкомыслия, – с горечью признала дочь Великолепного.

– Донна Примавера – дура, – возразила молодая Альбицци. – И я с ней давно разругалась. А ты – необыкновенная девушка, Лоренца! Достаточно только посмотреть, как моя тётушка обращается с тобой. Она ведь очень разборчива и не каждому открывает свою душу.

– Как бы я хотела, чтобы моя родная мать была хоть немного на неё похожа!

Не успела Лоренца ничего добавить, как в комнату вместе с монахиней вошла сияющая воспитательница Джованны.

– Неужели, Франческа, тебе помог отвар сестры Августины? – спросила её воспитанница.

– Ах, это просто чудо! – Франческа молитвенно сложила руки. – Боль прекратилась почти сразу.

– Благодарю тебя, сестра, – обратилась она затем к монахине. – Я буду молить Бога, чтобы он за твою доброту послал тебе здоровья!

– В таком случае, тебе стоит поблагодарить также и донну Лоренцу, – заметила Джованна. – Ведь сестра Августина появилась в нашем доме только благодаря ей.

– Я желаю донне Лоренце богатого и красивого мужа!

– Главное, чтобы они любили друг друга, – вздохнула Джованна.

– Ах, да, – вспомнила её воспитательница, – я же пришла сказать, что донну Лоренцу спрашивает какой-то мужчина.

– Меня? Но кто это может быть? – девушка растерянно посмотрела на подругу.

– Он назвал своё имя? – поинтересовалась та у Франчески.

– У этих иностранцев такие трудные имена…

– Иностранцев?

– Да. Мне кажется, что он француз.

На мгновение Лоренца подумала об Амори де Сольё, но тут же отбросила эту мысль как безумную.

– Наверно, это барон де Монбар, – неуверенно произнесла она. – Кажется, он узнал меня сегодня во время торжественного въезда короля.

– Сейчас всё выясним.

Посмотрев в ручное зеркальце и поправив свои локоны, Джованна вновь повернулась к подруге:

– Идём же, Лоренца. Я горю желанием познакомиться с этим бароном, который сыграл такую важную роль в твоей судьбе!

Однако мужчина, который дожидался Лоренцу в зале, был постарше Монбара и одет в потёртую дорожную одежду.

– Господин д’Эворт! – девушка бросилась ему на шею.

– Лоренца! – судя по его лицу, Даниель был явно растроган.

– Но почему Вы здесь? Как Вы нашли меня?

– Меня послала за тобой графиня де Сольё.

– Донна Мария?

– Да, она хочет, чтобы ты вернулась.

Имя крёстной отрезвило Лоренцу и она, бросив взгляд на свою подругу, которая с любопытством разглядывала д’Эворта, сказала:

– Позвольте представить Вам донну Джованну деи Альбицци.

– Мне кажется, вам нужно многое рассказать друг другу, – догадливо произнесла её подруга. – Если что, я буду у себя, Лоренца.

Джованна вышла вместе с Франческой, а монахиня скромно присела в уголке на стул и достала из мешочка своё вязание.

Покосившись на неё, кузен донны Флери понизил голос:

– Прежде всего, Лоренца, я должен сказать, что своим бегством ты нанесла тяжёлый удар людям, которые желали тебе только добра.

Дочь Великолепного опустила голову:

– Я знаю это и всецело раскаиваюсь.

Видя, что девушка действительно раскаивается, д’Эворт немного смягчился:

– Это хорошо, что ты понимаешь всё безумие своего поступка.

– Простите, но разве то, что я хотела познакомиться со своими родственниками по отцу, это такое уж безумие?

– Жаль, что ты не видела лица мэтра Жака, когда он узнал, что ты пропала. А его дочь? Она тоже пострадала из-за тебя, бедная девушка! Как только Жанна призналась, что помогла тебе сбежать во Флоренцию, её отец перестал с ней разговаривать.

По щекам Лоренцы потекли слёзы, однако д’Эворт не стал утешать её.

– Но откуда Вам стало известно о моём бегстве? – выплакавшись, спросила она. – Ведь мы простились с Вами в доме моих приёмных родителей и Вы не должны были заезжать на улицу Тампль.

– И всё-таки я заехал. После прощания с тобой у меня почему-то душа была не на месте. А тут ещё ваш конюх вернулся под утро пьяный и всё толковал о том, что явно продешевил, пообещав всего за два су держать язык за зубами.

– Вот мошенник! – вырвалось у девушки.

– Дело не в нём, а в тебе, Лоренца. Ведь ты не только потеряла доверие своих опекунов, но и погубила свою репутацию…

– Вы хотите сказать, что теперь никто не возьмёт меня в жёны? Так вот, пусть это не беспокоит Вас. Вряд ли я сама захочу когда-либо выйти замуж!

– Поэтому ты и собиралась уйти в монастырь?

Лоренца с удивлением посмотрела на своего собеседника, а тот продолжал:

– Да, я всё знаю. И то, как Медичи поступили с тобой – тоже.

– Ну, что же, Господь наказал меня за то, что я доставила столько неприятностей семье Доруа.

– Не знаю, сможет ли мэтр Жак простить тебя, но графиня де Сольё уже простила.

– Моя крёстная? Значит, Вы виделись с ней?

– Не торопись, Лоренца, слушай дальше. Не добившись ничего путного от Тома, я решил поговорить с тобой, но опоздал. Как только твоя подруга во всём призналась, я поспешил в гостиницу, хотя и не надеялся застать тебя там. Мои опасения оправдались: хозяин сказал, что посольство Монбара выехало рано утром, в то время как был уже полдень. Тогда мне ничего не оставалось, как пуститься в погоню. С вами были обозы, а я ехал налегке, но так спешил, что загнал коня где-то под Меленом.

Д’Эворт умолк, будто заново переживая свою неудачу. Однако через несколько секунд, собравшись с мыслями, он продолжал:

– Мне удалось добраться к вечеру до какой-то деревни и крестьянин, у которого я нашёл приют, согласился утром отвезти меня в город. Но там я потерял ваш след, напрасно оббегав несколько харчевен.

(Лоренца вспомнила, что, не заезжая в Мелен, они остановились на ночлег в замке приятеля Монбара).

– И вот тогда я задумался. Хотя мне было известно, что ты направляешься во Флоренцию, такое длительное путешествие требовало значительных затрат. И ещё одна мысль беспокоила меня: вдруг ты откажешься вернуться. Ведь я не твой опекун и даже не родственник, и до сих пор действовал по собственной инициативе, так как не получил от мэтра Жака никаких полномочий. Поэтому мне оставалось только одно: отправиться в Сольё, чтобы посоветоваться с графиней, которую покойный мессир Бернардо назначил твоей опекуншей.

– Как же крёстная восприняла известие о моём бегстве?

– Графиня и так была расстроена из-за несчастья, случившегося с её мужем, и отъездом единственного сына, поэтому твоя выходка едва не убила её.

– Продолжайте, не щадите меня.

– Она готова была ехать за тобой во Флоренцию, но граф нуждался в ней. Тогда графиня снабдила меня деньгами и велела привести лучшего жеребца из конюшни, сказав при этом: «Делай всё, что считаешь нужным, но верни Лоренцу, Даниель».

– Неужели крёстная настолько любит меня?

– Как свою родную дочь, Лоренца.

– Что же было потом?

– Сначала я хотел было присоединиться к торговому каравану, следующему в Италию. Но вскоре мне пришла в голову идея получше. Все вокруг только и говорили, что о предстоящем походе короля. В общем, я отправился в Лион.

– Неужели Вы стали солдатом?

– Почему бы и нет, Лоренца? Ты же видела, как я езжу верхом, и стреляю тоже недурно: натренировался на перепелах. Однако мне не пришлось наниматься в армию. В Лионе я разыскал старого знакомого, который занимает высокий пост при дворе. И он взял меня под своё покровительство. Когда же, наконец, королевская армия выступила в поход и мы добрались до Асти, я встретил там Амори де Сольё…

Едва Даниель произнёс имя сына донны Марии, как Лоренца сразу побледнела. К счастью, её собеседник увлёкся собственным рассказом.

– От него я и узнал о твоих приключениях. Амори сообщил, что ты поселилась во дворце Медичи и, судя по всему, счастлива. Но я не мог вернуться, не попытавшись выполнить поручение графини де Сольё. Ведь я многим обязан ей.

– А что было дальше?

– После непродолжительных боёв наша армия добралась до Флоренции, где я нашёл Катрин.

– Так она жива? – Лоренца облегчённо вздохнула.

– Да. Я решил остановиться в той же гостинице, где жила и ты. И, как только переступил её порог, первая, кого я увидел, это была твоя служанка.

– Но что она там делала?

– После твоего похищения её продержали несколько дней в подвале дворца Медичи, а потом отпустили.

– Бедная Катрин! Ведь у неё не было денег и местное наречие она знает плохо.

– Ты сама плохо знаешь эту девушку, Лоренца, если думаешь, что она могла пропасть. Катрин догадалась вернуться в гостиницу и хозяин, которому нужна была служанка, нанял её.

– Значит, она до сих пор в гостинице?

– Конечно.

– Я должна увидеть её! – Лоренца вскочила со стула.

– Успокойся, – д’Эворт усадил её обратно – Ты успеешь поговорить с ней и завтра, потому что на улице скоро начнёт темнеть. К тому же, мой рассказ ещё не закончен.

– Слушаю Вас.

– К сожалению, Катрин смогла мне только сообщить, что тебя похитили. Однако предчувствие подсказывало мне, что ты в городе. Поэтому я отправился в монастырь к госпоже Портинари и мы с ней немного поругались…

– Донна Аврелия ни в чём не виновата! Это я её уговорила взять меня с собой во Флоренцию!

– У меня на этот счёт другое мнение. Впрочем, по её словам, она раскаялась в том, что увезла тебя без разрешения твоих опекунов и, дабы искупить свой грех, решила стать монахиней.

– Бедная донна Аврелия.

– Эта дама не такая уж невинная овечка. Насколько я понял, она надеялась поселиться вместе с тобой во дворце Медичи, однако твоё исчезновение разрушило все её планы. Госпожа Портинари до последнего времени считала, что ты просто не захотела разделить с ней почёт и богатство.

– Бог ей судья.

– Да, Бог с ней. Тем более, что мне не удалось от неё ничего толком узнать. К счастью, потом я отправился в монастырь Святой Лючии, чтобы повидаться с настоятельницей…

– Вы говорили с преподобной матушкой?! – изумление девушки достигло предела.

– Графиня де Сольё дала мне рекомендательное письмо к ней.

– Но откуда моя крёстная знает преподобную матушку?

– В юности они были подругами. Так вот, настоятельница сообщила мне, что ты некоторое время жила в Святой Лючии, а потом перебралась во дворец Альбицци.

Больше всего в рассказе д’Эворта Лоренцу поразил факт знакомства её крёстной с матерью Маддаленой. Хотя она сама несколько раз упоминала в беседах с настоятельницей имя донны Марии, та ни разу не призналась, что знакома с графиней де Сольё. В чём же тут дело?

Девушку вывел из раздумий голос Даниеля:

– Нам нужно как можно скорее отправиться в ближайший порт Ливорно, Лоренца. Иначе погода может испортиться и придётся добираться до Франции по суше, что гораздо опаснее.

– Я должна подумать…

– Но что тебя удерживает здесь?! – взорвался д’Эворт. – Ведь Медичи не захотели признать тебя! К тому же, теперь они вряд ли скоро вернутся во Флоренцию. Если же мы выедем завтра, то через месяц ты уже сможешь обнять свою крёстную!

– У графини де Сольё есть своя семья, – резонно возразила девушка. – Что скажет её супруг, если я неожиданно появлюсь у них в замке? Или Вы хотите, чтобы я вернулась в Париж? Но тогда мне лучше сразу уйти в монастырь.

Однако Даниель не сдавался:

– Графиня де Сольё, как тебе известно, является владелицей Саше, где я служу управляющим. Это поместье принадлежит лично ей, а не графу, и ты вполне можешь там поселиться.

Девушка заколебалась. Невозможно было объяснить д’Эворту, что с тех пор, как она познакомилась с Амори, донна Мария превратилась для неё из любящей крёстной в его мать. А после того, как выяснилось, что молодой человек не любит её, Лоренца не хотела быть обязанной никому из Сольё.

– Простите, но пока я не могу поехать с Вами, – повторила она уже более твёрдо.

Д’Эворт, наконец, понял, что сейчас он ничего не добьётся от девушки.

– Ну, хорошо, – сказал он, поднявшись. – Обещай, по крайней мере, что если тебе вздумается куда-нибудь снова уехать, ты поставишь меня об этом в известность.

– Обещаю Вам это.

– А теперь мне нужно вернуться в гостиницу, пока не стемнело.

– Я завтра с утра приду туда вместе с сестрой Августиной, – заверила его Лоренца.

Пересказав подруге всё, что она услышала от д’Эворта, дочь Великолепного спросила:

– Скажи, Джованна, твоя тётушка, прежде чем стать монахиней, носила другое имя?

– Конечно, когда принимают постриг, то обычно меняют и имя.

– А как её звали?

– Донна Кларисса.

– Кларисса ди Биччи?

– Да, но почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Теперь я вспомнила, что моя крёстная как-то говорила о своей подруге донне Клариссе, которую она очень любила.

– Мне кажется, Лоренца, что наша с тобой встреча была просто предопределена, – задумчиво произнесла в ответ молодая Альбицци.

– Вот интересно, – затем прибавила она, – а знает ли твоя крёстная, из-за кого моя тётушка ушла в монастырь?

Сеньор из Аржантана

С утра Лоренца, как и обещала Даниелю, стала собираться вместе с монахиней в гостиницу. К сожалению, Джованна не смогла присоединиться к подруге, потому что донна Бьянка запретила дочери выходить из дома. Зато молодая Альбицци одолжила Лоренце своих охранников, что оказалось нелишним. Кроме флорентийцев, оживлённо обсуждавших последние речи Савонаролы и господ из Совета десяти, на перекрёстках не редкостью было услышать французскую речь или немецкий акцент швейцарцев. Хотя поведение горожан по отношению к ним было довольно миролюбивым. Солдаты королевской армии рассматривались как союзники, а не как завоеватели.

В гостинице Лоренца сразу увидела Даниеля, закусывавшего в обществе какого-то мужчины. В первую минуту их обоих можно было принять за братьев из-за одинаковых светлых волос. Однако сотрапезник д’Эворта был намного его старше.

– Вот и она! – произнёс при виде девушки Даниель.

После его слов пожилой мужчина тоже обернулся:

– Надеюсь, Вы помните меня, донна Лоренца?

Приглядевшись, та неожиданно узнала в нём Коммина.

– Конечно, сеньор. Стало быть, Вы – тот самый знакомый господина д’Эворта, который согласился взять его с собой в Италию.

– Да, нас познакомил покойный господин де Нери, Ваш приёмный отец.

Лоренца бросила пристальный взгляд на Коммина. В последних словах советника ей почудился какой-то намёк. Но тут из кухни вышла служанка с оловянным блюдом в руках.

– Катрин, это ты? – воскликнула Лоренца.

– Мадемуазель! – её наперсница едва не выронила блюдо. – Я ничего никому не сказала! Поверьте мне!

– Я верю тебе, Катрин.

Следом за алансонкой в дверном проёме появился Бутти с супругой.

– Мы уже не надеялись снова увидеть тебя, мадонна!

– Я тоже думала, что не вернусь сюда, – искренне ответила дочь Великолепного.

– А где Наннина? – добавила она, оглядевшись по сторонам.

Неожиданно улыбка слетела с губ хозяина, а его супруга потупила глаза.

– Она вернулась в деревню к своему отцу, – нехотя ответил Бутти.

Видя, что хозяину неприятна эта тема, девушка не стала больше расспрашивать его.

Бросив сожалеющий взгляд на пухлую жареную пулярку, которую принесла Катрин, советник, тем не менее, согласился на предложение Даниеля прогуляться по саду.

– Кто бы мог подумать, что Медичи так плохо кончат, – начал он первым разговор. – Впрочем, это не удивительно. Пьеро взял себе охрану из тридцати человек с ведома и разрешения Сеньории, как и его отец. Однако Лоренцо пользовался своей властью умеренно, потому что был одним из самых мудрых людей своего времени. А сын решил, что ему всё это принадлежит по праву, и стал наводить страх с помощью этой охраны, устраивая по ночам драки и насилия…

Лоренца вздохнула и Коммин, прервав свою речь, живо спросил:

– Вы хотите что-то сказать, мадемуазель де Нери?

– Да, монсеньор. Медичи – мои родственники. И мне неприятно слышать, когда кто-то плохо отзывается о них…

– Хорошо, я больше не буду упоминать Вашу родню.

Д’Эворт же нахмурился:

– Сеньор д’Аржинтан знает, что говорит, Лоренца! Возможно, тебе неизвестно, что он был лучшим советником Людовика ХI.

– Вот именно, что был, – Коммин вздохнул. – Если бы наш нынешний король прислушивался к моим советам, то он бы никогда не отправился в этот поход.

– Но ведь королевская армия прошла с победой уже пол-Италии, – заметил Даниель.

– Тем не менее, эта кампания едва не закончилась бесславно, ещё не успев начаться, когда, перейдя Альпы, король обнаружил, что у него не осталось больше денег. И нам с позором пришлось бы вернуться с полдороги, если бы маркиза Монферратская не пожертвовала королю свои драгоценности. Под них банк выдал двенадцать тысяч дукатов и наша армия смогла возобновить движение на Турин.

– Мой приёмный отец тоже занял королю пятьдесят тысяч дукатов, – вспомнила Лоренца.

– Боюсь, что король нескоро сможет расплатиться со своими долгами.

– По началу похода можно предсказать и его конец, если увидеть во всём руку Божью, – добавил советник. – Я допускаю даже, что нам удастся взять Неаполь, но чтобы удержать завоёванное, нужны огромные средства, которыми мы как раз и не располагаем…

Неожиданно за спиной Коммина кто-то кашлянул.

Обернувшись, тот нахмурился:

– Что Вы здесь делаете, сеньор де Монбар?

– Наш повелитель послал меня за Вами.

– Стало быть, Вы слышали наш разговор?

– Да, монсеньор. Однако можете быть спокойны – я не стану доносить на Вас.

– Вот как? Но ведь Вы – бургундец, и, стало быть, недолюбливаете меня.

– Прежде всего – я дворянин. Хотя и не терплю предательства…

– Некоторые действительно называли меня предателем за то, что я оставил службу у герцога Бургундского и присоединился к сторонникам его врага, покойного короля Франции. Но я ни разу не пожалел об этом. Хотя Карла друзья называли Смелым, его скорее можно было счесть Безрассудным за ту политику, которую он проводил, и которая выразилась в его собственных словах: «Я настолько люблю Францию, что хотел бы, чтобы в ней был не один король, а пятьдесят». И во имя этого он не щадил ни своих сторонников, ни врагов, истребляя всё, что попадалось ему на пути.

По лицу Монбара было заметно, что он с трудом сдерживался во время выпадов советника против герцога Бургундского. Закончив свою речь, Коммин направился в сторону конюшни.

В отличие от него, Монбар не сдвинулся с места:

– Не уделите ли Вы мне немного Вашего времени, мадемуазель де Нери?

Заметив, что д’Эворт нахмурился, дочь Великолепного попросила:

– Позвольте мне побеседовать с господином де Монбаром. Ведь он не сделал мне ничего плохого. Я сама во всём виновата.

– Ну, ладно, – нехотя сдался Даниель, – только недолго. А я пока провожу сеньора д’Аржантана.

Не обращая внимания на сестру Августину, бургундец спросил у Лоренцы:

– Вы, я вижу, подружились с советником?

– Сеньор д’Аржантан – давний приятель моего приёмного отца.

– На Вашем месте, я бы не доверял ему. Ведь Коммин известен своим сребролюбием и шагу не сделает без выгоды для себя. Например, за своё предательство он получил от покойного короля, кроме Аржантана, несколько поместий и руку одной из самых богатых наследниц королевства.

– Если у Вас есть какое-то дело ко мне, то говорите, сеньор, иначе скоро вернётся господин д’Эворт, – после паузы сухо напомнила Лоренца.

– Признаюсь, что я весьма удивился, увидев Вас вчера на улице. Ведь, насколько мне известно, Ваше место рядом с Медичи. В то же время, их нет в городе, а Вы здесь.

– Как же я могу быть рядом с теми, по чьему приказу была похищена и заключена в монастырь?

– Я так и думал, что здесь что-то нечисто, – барон удовлетворённо кивнул головой. – Когда мне сообщили, что Вы переехали во дворец Медичи, я отправился туда, чтобы поговорить с Вами. И то, что мне отказали в свидании, только усилило мои подозрения. Потому что Вы могли исчезнуть, не попрощавшись со мной, но не с Сольё.

– Простите, но я не желаю ничего слышать о Вашем друге.

– А разве не его Вы искали глазами во время въезда короля во Флоренцию?

– Не знаю, что Вы подумали, но, повторяю, судьба мессира де Сольё мне абсолютна безразлична.

– И Вам совсем неинтересно знать, где он сейчас?

Поймав красноречивый взгляд девушки, барон усмехнулся:

– Как только мы встретились с нашими войсками, король отправил Сольё с поручением к герцогу Орлеанскому, который возглавил наш флот и в битве при Рапалло полностью уничтожил вражеский десант. Так вот, мой друг настолько понравился принцу, что тот оставил его при своей особе, когда по поручению короля возглавил гарнизон в Асти, дабы присматривать за нашим союзником герцогом Милана.

– Спасибо, что Вы сообщили мне об этом. А теперь не смею задерживать Вас.

– Я никуда не спешу.

– Но я больше не живу здесь и мне нужно вернуться в дом моей подруги.

– Мне не безразлична Ваша судьба, мадемуазель де Нери. Поэтому я хотел бы знать: Вы намерены вернуться во Францию?

– Господин д’Эворт настаивает на этом от имени моих опекунов, – призналась девушка, – но я ещё ничего не решила.

– Ваши колебания вполне понятны, если вспомнить обстоятельства Вашего бегства. На месте Ваших опекунов я бы запер Вас.

– Однако Вы – не мой опекун, сеньор.

– Скажите, почему Вы так не любите меня? – вдруг спросил после паузы Монбар. – Возможно, Вы не можете простить мне тот поцелуй на реке? Но с тех пор, видит Бог, я сделал всё, чтобы загладить свою вину. К тому же, если раньше на моём пути стоял Сольё, то в последнее время, судя по всему, между вами чёрная кошка пробежала…

Искренний тон Монбара затронул какие-то струны в душе Лоренцы. Но как только он упомянул об Амори, девушка сразу же замкнулась в себе. Впрочем, возвращение Даниеля избавило её от необходимости отвечать барону. Бросив иронический взгляд на д’Эворта, демонстративно положившего руку на рукоять кинжала, капитан молча направился к выходу из сада.

– Что ему нужно от тебя, Лоренца? – поинтересовался кузен донны Флери.

Девушка пожала плечами.

– Он не приставал к тебе?

– Нет, ведь здесь сестра Августина.

– Если этот негодяй не оставит тебя в покое, то, клянусь всеми святыми, я убью его!

Представив себе эту картину, Лоренца невольно улыбнулась. Д’Эворт же ещё больше помрачнел:

– Ты не веришь мне?

– Верю.

Поблагодарив Бутти за то, что тот приютил Катрин, дочь Великолепного заявила, что забирает её с собой. После чего простилась с д’Эвортом и отправилась в банк Донати.

Там царила необычная суета. У входа в кабинет банкира девушке пришлось посторониться, чтобы выпустить слуг с запечатанными мешками. У их хозяина тоже было озабоченное лицо. Узнав, что Лоренца хочет забрать свои вещи и остаток денег, Донати одобрительно кивнул:

– Ты пришла как раз вовремя, донна Лоренца, потому что я собираюсь вывезти большую часть средств из Флоренции.

– Почему, мессир Анджело?

– Насколько мне известно, среди черни зреет недовольство тем, что её не допустили к управлению. Поэтому следует опасаться беспорядков и того, что к власти придут сторонники Савонаролы. Он же предложил продать с торгов всё имущество Медичи во имя благотворительности, а потом, надо полагать, возьмётся и за других богатых людей.

– Каким образом?

– Например, введёт налог в зависимости от доходов с имущества.

– Неужели такое возможно?

– Нужно ждать худшего. Этот проклятый монах словно околдовал всех. Считается, что только благодаря ему Флоренция избежала разгрома со стороны французских войск.

– Ты думаешь, мессир Анджело, что Медичи уже больше не вернутся во Флоренцию?

– Пока все прислушиваются к речам Савонаролы, это невозможно.

– Но ведь правитель может обратиться за помощью к другим государям.

– Скорее всего, Пьеро так и поступит. Однако обстановка в Италии сейчас такова, что всякий прежде всего думает о себе, и, покуда Савонарола жив, у Медичи нет никаких шансов.

– Неужели на него нет управы?

– Наверно, папа мог бы что-нибудь сделать, если бы захотел. Ведь ему подчиняется всё духовенство, а Савонарола – настоятель монастыря.

Уже собираясь уходить, Лоренца решилась спросить:

– Мессир Анджело, а где мой кузен Бенедетто Нери?

– Неделю назад, когда скончался его отец, мессир Якопо де Нери, мне как раз понадобилось послать доверенного человека в Аугсбург к банкирам Фуггерам, чтобы поместить у них часть капитала. И Бенедетто вызвался сделать это.

Триумфальное возвращение Лоренцы с деньгами и служанкой произвело впечатление на донну Бьянку. Что же касается Джованны, то, в ожидании жениха, она вся изнервничалась, поэтому рассказ Катрин о своих злоключениях немного отвлёк её.

По словам алансонки, она продолжала отбиваться от своих преследователей, пока её госпожу не увезли. После чего Катрин скрутили и поволокли во дворец Медичи, где посадили в подвал. Там наперсница Лоренцы обнаружила старый тюфяк, набитый соломой, и кувшин с водой. К счастью, её не заковывали в цепи и не били, как других узников, крики которых доносились через стену, ибо под дворцом была целая подземная тюрьма (услышав об этом, Лоренца невольно вздрогнула, потому что её могла постигнуть подобная же участь). Хотя кормили Катрин раз в день просяной лепёшкой или куском хлеба, она страдала сильнее всего не от голода, а от крыс, которые не давали ей покоя ни днём, ни ночью. Через некоторое время её отвели наверх, где алансонку допросил кардинал Медичи. Джованни пообещал ей щедрое вознаграждение и свободу, если та укажет, где её госпожа прячет грамоту Великолепного. На что Катрин ответила, что не видела у своей госпожи никакой грамоты, а если бы даже и видела, то не смогла бы отличить её от других бумаг, так как не умеет читать (на самом деле Лоренца научила свою наперсницу сносно читать и даже подписывать своё имя). Неизвестно, поверил ли ей кардинал, но, видя, что никакие угрозы не оказывают должного действия на алансонку, он приказал стражникам отвести её обратно в подвал. По пути им встретился Джулиано Медичи, который спросил у Катрин, кто она такая. Узнав правду, младший сын Великолепного пообещал помочь ей. И, действительно, вскоре она снова увидела юношу. Воспользовавшись тем, что его братьев не было в городе, Джулиано освободил её и, вручив небольшую сумму денег, сказал: «Я не знаю, где сейчас твоя госпожа, но постараюсь найти её. Если же ты встретишься с донной Лоренцей раньше меня, передай, что у неё есть, по крайней мере, один брат».

– Я вижу, что из всех Медичи самым порядочным оказался Джулиано, – заметила после рассказа Катрин молодая Альбицци.

Лоренца же поинтересовалась у своей наперсницы:

– А что случилось с Нанниной?

Выяснилось, что когда алансонка вернулась в гостиницу, Наннины там уже не было. Поэтому Бутти и понадобилась служанка. Но от кухарки Катрин узнала, что за день до этого в гостинице разразился скандал. Один из постояльцев привселюдно обвинил племянницу хозяина в краже. В частности, мужчина кричал, что этой девке, как видно, показалось мало той суммы, которую он заплатил за проведённую с нею ночь. Плачущая Наннина всё отрицала, однако Бутти, чтобы замять скандал, пришлось отдать постояльцу собственные деньги. Что же касается его племянницы, то её отправили назад к отцу.

– Неужели Наннина воровка? – Лоренца, питавшая симпатию к флорентийке до той ночи, когда увидела её возле комнаты Сольё, никак не могла в это поверить.

– Да, мадемуазель, – ответила алансонка. – Наверно, это она украла Ваш омоньер.

И всё же, несмотря ни на что, Лоренце было жаль весёлую общительную Наннину.

Внезапно в комнату вошла взволнованная Франческа:

– Донна Джованна, твои родители ждут тебя внизу: пришёл твой жених!

Молодая Альбицци вскочила со стула.

– Может быть, мне пойти вместе с тобой? – предложила Лоренца.

– Нет, лучше ты спустишься через несколько минут.

Так как дочь Великолепного уже успела переодеться в платье донны Бьянки, то решила идти в нём. При входе в зал вместо дверей висела портьера, поэтому Лоренца услышала ещё в коридоре голос матери своей подруги:

– Но зачем нужно откладывать вашу помолвку, Джованна? Твой жених может и обидеться.

Приподняв портьеру, дочь Великолепного увидела расположившегося в своём любимом кресле мессира Роберто и стоявшую рядом Джованну. Лицом к ним сидели широкоплечий брюнет, одетый в чёрное, и донна Бьянка.

– Для меня главное – это счастье донны Джованны, – произнёс, не замечая Лоренцу, незнакомец. – Поэтому я тоже считаю, что отсрочка ни к чему.

В эту минуту явно изнывавшая Джованна поспешно сказала:

– Мессир Лоренцо, позволь представить тебе мою подругу…

Не успела она закончить, как Торнабуони, обернувшись, вдруг подскочил, словно ужаленный:

– Зачем ты вернулась?

Это громкое восклицание, вырвавшееся из его горла, заставило вздрогнуть всех присутствующих.

Между тем кузен Великолепного продолжал выкрикивать:

– Тебе мало того, что ты разрушила мою жизнь! И того, что ты почти каждую ночь на протяжении всех этих лет приходишь мучить меня во сне! Так ты явилась ещё и сюда, чтобы посмеяться надо мной? Сгинь ведьма! Вот тебе!

Выхватив из камина горящую головню, Торнабуони хотел было запустить ею в Лоренцу, но, к счастью, мессир Роберто успел остановить его.

– Ты, вероятно, сегодня слишком много выпил, мессир Лоренцо, и тебе что-то померещилось! Успокойся!

Отняв у него головню, Альбицци бросил её обратно в камин. Однако его будущий зять не унимался:

– Я узнал её! Она ничуть не изменилась! Это колдунья! Нужно сжечь её, сжечь! Как она сожгла моё сердце!

Глядя в бледное лицо безумца, Лоренца почувствовала, что у неё на голове зашевелились волосы. Прибежавшие на зов хозяина слуги вывели Торнабуони, который при этом бешенно сопротивлялся и осыпал их проклятиями.

Первой опомнилась Джованна:

– Ты разве знакома с Торнабуони, Лоренца?

– Нет, хотя и видела его один раз на улице, а потом – во дворце Медичи.

– Почему же тогда он бросился на тебя, если вы не знакомы? – расстроенным голосом произнесла донна Бьянка.

– Ты напрасно пытаешься обвинить во всём нашу гостью, мадонна, – остановил её мессир Роберто. – Уверяю тебя, что Торнабуони просто пьян. Говорят, в последнее время с ним это случается довольно часто.

– Впрочем, меня волнует не Торнабуони, а судьба нашей дочери, – добавил он, нахмурив брови. – Разве может быть Джованна счастлива с человеком, который устраивает подобные сцены?

– Возможно, после венчания он изменится.

– Лично я в этом сомневаюсь. Да и ты вряд ли веришь в это. Для тебя важнее всего богатство Торнабуони.

– Ты уверена, Лоренца, что действительно не знакома с Торнабуони? – снова спросила Джованна, как только подруги остались одни.

– Конечно.

– Может быть, он принял тебя за свою первую жену? Впрочем, нет, я видела её портрет: она была блондинкой и ничуть не походила на тебя.

– Как бы там ни было, – заключила затем молодая Альбицци, – но моя помолвка, кажется, откладывается. Порадую завтра Томмазо.

На следующий день донна Бьянка отправилась в монастырь Святой Лючии, а мессир Роберто сообщил дочери:

– Я иду в мастерскую Боттичелли, чтобы забрать твой портрет, Джованна.

– Возьми меня и Лоренцу с собой, отец, – взмолилась та.

– А что скажет твоя мать? Ведь в боттеге у Сандро всегда полно молодых людей. Твоя же воспитательница вчера подвернула ногу и вряд ли сможет сопровождать тебя.

– В таком случае, с нами пойдёт сестра Августина!

В конце концов, Джованне всё-таки удалось уговорить отца. По дороге речь зашла о художнике, в мастерскую которого они направлялись.

– Какое странное у него прозвище, – высказалась Лоренца. – Разве он толст, как бочка?

– Вовсе нет, – улыбнулся мессир Роберто. – Сандро довольно стройный малый. Это всё из-за его брата Джованни, биржевого маклера. Вот он действительно толстяк и, к тому же, не дурак выпить. А так как Джованни воспитывал Сандро с малых лет, вот его кличка и приклеилась к младшему брату.

– Маэстро Алессандро – приятный человек, хотя немного странный, – заметила, в свою очередь, подруга Лоренцы. – Правда, я его плохо знаю, потому что видела всего лишь несколько раз, когда он приходил писать мой портрет. Может быть, ты расскажешь нам о нём, отец?

– Сандро – завзятый шутник, – начал Альбицци. – Я слышал историю о том, как в юности он нарисовал муху на лице у святого на картине его учителя фра Филиппо. И тот, приняв её за настоящую, напрасно пытался согнать.

Девушки засмеялись.

– Была ещё проделка, которую он учинил над своим соседом, ткачом, мешавшим ему шумом своих станков. Сандро тогда взгромоздил на свою более высокую стену камень чуть ли не с воз размером, который при малейшем сотрясении грозил проломить крышу соседа. Когда же бедняга запросил мировую, Боттичелли ответил его собственными словами: «У себя дома я делаю всё, что мне нравится». Правда, потом он всё же убрал камень.

Лоренце не очень понравилась шутка живописца над бедным ремесленником. И Альбицци, вероятно, тоже, потому что он прибавил:

– Несмотря на все его странности, картины у Сандро замечательные.

Хотя, по утверждению отца Джованны, в боттеге Боттичелли обычно толпилось много народа, в том числе, его заказчики, друзья и ученики, на этот раз они застали художника одного.

– Все пошли слушать проповедь фра Джироламо, а я остался, так как знал, что ты придёшь, мессир Роберто, – сказал тот.

После чего добавил, как видно, специально для девушек:

– Добро пожаловать в мою Академию праздных!

На Лоренцу большое впечатление сразу произвели глаза Боттичелли – светло-янтарные с утомлённо приспущенными веками. Их взгляд был одновременно проницательным и каким-то ускользающим. Эта двойственность ощущалась во всём его облике: так, если верхняя губа живописца была капризно изогнута, то нижняя была прямая и твёрдая. Одет маэстро был по последней моде, в то время как его мастерскую загромождали в полнейшем беспорядке только начатые, а также уже готовые полотна. Причём на большинстве из них в образах мадонн и античных богинь угадывалась одна и та же молодая женщина со светло-рыжими волосами, полудетским лицом и загадочным взглядом прозрачных глаз. По-видимому, это была муза Боттичелли Симонетта Веспуччи.

Портрет Джованны художник выполнил на двух соединённых вместе кипарисовых досках. Свойственную ей порывистость он подчеркнул слегка разметавшимися локонами. Однако, верно передав нежные черты лица молодой Альбицци и её гибкую круглую шею, плавно переходившую в овальный вырез платья, Боттичелли, по мнению Лоренцы, придал излишнюю мечтательность взгляду её тёмно-карих, обращённых на зрителя глаз. Или она чего-то не разглядела в своей подруге?

Самой Джованне портрет очень понравился, как и мессиру Роберто. Пока они выражали свой восторг мастерством художника, тот поглядывал на Лоренцу, и, наконец, сказал, обращаясь к ней:

– Мне кажется, будто я уже рисовал тебя, мадонна.

– Нет, маэстро Алессандро. Я совсем недавно приехала из Франции.

Боттичелли нахмурился:

– И всё же, у меня прекрасная память на лица.

– У моей подруги есть такая особенность: её внешность кажется многим знакомой, – успокоила его Джованна.

– В таком случае, не согласилась бы ты, мадонна, позировать мне? – неожиданно предложил живописец дочери Великолепного.

– Для портрета?

– Можно и для портрета, – кивнул Боттичелли. – Но вообще твоё лицо нужно мне для одной картины.

– А что это за картина?

– Я хочу написать её для моего друга сеньора Антонио Сеньи, учёного знатока античности, поэтому сюжет заимствован из трактата Лукиана «О клевете». Так, Лукиан повествует, что некий Антифий, завистливый соперник, оклеветал перед правителем Птоломеем художника Апеллеса, обвинив его в заговоре против царя. Апеллесу с большим трудом удалось доказать свою невиновность и тогда в назидание своим судьям он написал картину, в которой в ряде живых персонажей изобразил всю историю незаслуженно оклеветанного. Эта идея вдохновила меня и я хочу так и назвать мою картину «Клевета».

– А кого будет изображать там моя подруга? – поинтересовалась Джованна.

– Конечно же, главный образ, то есть саму Клевету.

– Я не уверена, что подойду для этого, маэстро, – попробовала отказаться дочь Великолепного.

– Почему же? Ведь моя Клевета должна быть самым юным и очаровательным существом среди всех персонажей. Иначе будет непонятно, как ей удаётся отвратить судей от справедливости и совести.

– Соглашайся, донна Лоренца, – поддержал художника мессир Роберто. – Позировать для картины Сандро – большая честь.

Пока Боттичелли искал картон, чтобы сделать предварительный набросок, в мастерскую вошёл ещё один посетитель.

– Да ведь это мессир Андреа Кавальканти, – сказал Альбицци, покосившись на дочь.

Та, вспыхнув, промолчала. Поздоровавшись, мужчины отошли к соседнему окну, а Джованна шепнула подруге:

– Это дядя Томмазо, в доме которого он живёт со дня смерти своих родителей.

– А что привело сюда сеньора Андреа?

– Не знаю…

– Если позволишь, донна Джованна, то я и тебя введу в картину, – эти слова принадлежали вернувшемуся с большим плотным листом художнику. – Ты прекрасно подходишь для фигуры Обмана.

– Благодарю тебя, маэстро, – не без юмора ответила флорентийка.

– А служанка могла бы позировать мне для Коварства, – добавил тот, указав на Катрин, которую Лоренца тоже взяла с собой. – Она и Обман являются помощницами Клеветы.

Усадив дочь Великолепного напротив окна, Боттичелли стал набрасывать на картоне её черты.

– Скажи, маэстро Алессандро, а почему ты назвал свою мастерскую Академией праздных? – поинтересовалась Лоренца, в то время как Джованна украдкой поглядывала на своего отца, беседовавшего с Кавальканти.

– По ассоциации с Академией платоников, которую основал в своё время Козимо Медичи. Надеюсь, ты слышала о ней, мадонна?

Девушка сдержанно кивнула.

– Некоторые считали платоников несколько помешанными из-за того, что они поклонялись бюсту древнего философа и возносили к нему молитвы, я же думаю, что они просто развлекались, как часто развлекаемся и мы с друзьями, устраивая пирушку и болтая обо всём на свете.

– Правда, – добавил Боттичелли, – мои друзья собираются здесь до сих пор, а вот Академия, где заправлял Фичино, по сути, распалась после смерти Великолепного.

– Почему? – выслушав множество мнений о своём отце, Лоренца хотела знать, что думает о нём и этот художник с лучистым взглядом.

– Потому что Лоренцо являлся, пожалуй, вдохновителем всего, что творилось тогда во Флоренции. Хотя в заседаниях платоников он принимал личное участие, его незримое присутствие ощущалось даже там, где его не было. Он являлся как бы связующим звеном между всеми. Когда же Великолепный умер, всё распалось. Взять хотя бы нас, живописцев. Из всех известных мастеров во Флоренции остались только мы с Гирландайо. Леонардо да Винчи уже несколько лет живёт в Милане. И молодой Буонаротти тоже недавно уехал…

– Как? Мы с тётушкой в августе видели его во дворце Медичи, а потом встретили в саду Сан-Марко.

– Микеланджело покинул Флоренцию ещё в октябре после случая с музыкантом Кардьером, его другом.

– А что с ним произошло?

– Этот самый Кардьер прекрасно импровизировал, аккомпанируя сам себе на лире и, пока жив был Лоренцо, являлся петь к нему каждый вечер. И вот месяц назад он пришёл смертельно бледный к Микеланджело и рассказал, что минувшей ночью ему явился Великолепный в изодранной чёрной мантии и ужасным голосом велел ему передать Пьеро, что тот вскоре будет изгнан из Флоренции. Микеланджело стал заклинать друга исполнить волю их благодетеля. И бедняга Кардьер поплёлся на виллу Кареджи, чтобы передать правителю предсказание призрака. На полдороге ему встретился Пьеро, возвращающийся в город со всем своим двором, и Кардьер остановил его.

– И что же правитель? – поинтересовалась Лоренца, которая уже догадалась, как была воспринята весть музыканта.

– Пьеро приказал бросить Кардьера в темницу. На Микеланджело же это так повлияло, что он уехал в Венецию.

– Возможно, он испугался опасностей бунта против Медичи, которые были его покровителями?

– Я сказал бы, что Микеланджело не робкого десятка, – покачал головой живописец. – Мне кажется, он скорее боялся попасть под влияние Савонаролы, потому что так или иначе ни один из нас не остался безучастен к его учению. Взять хотя бы керамиста Андреа делла Роббиа: его два сына хотят подстричься у фра Джироламо в монахи. Или архитектора Симоне Поллайоло, прозванного Кронака, который так забил себе голову его проповедями, что ни о чём другом и слышать не хочет. Не говоря уже о многих других.

– А ты, маэстро Алессандро, как относишься к Савонароле?

– Видишь ли, мадонна, я не могу быть объективным, потому что недавние события коснулись слишком близко меня лично. С целью изгладить всякое воспоминание о жестокостях правления Медичи после их изгнания Совет десяти принял решение уничтожить мою фреску на стене Барджелло, где в тысяча семьдесят восьмом году по поручению Сеньории я изобразил всех членов семьи Пацци, повешенных за шею и за ноги, над дверью таможни сбоку от Палаццо.

– Впрочем, если тебе интересует моё мнение, то мне кажется, что учение Савонаролы – это просто болезнь, которой нужно переболеть, – заключил Боттичелли.

Вскоре, отложив в сторону набросок, он сказал:

– Пожалуй, на сегодня всё. У меня заболела спина.

Уже выйдя из мастерской, Лоренца, обращаясь к Джованне, задумчиво произнесла:

– Хотя маэстро Алессандро и кажется с виду податливым, на самом деле, в душе он не зависим ни от кого.

– И очень одинок, – добавила её подруга, – несмотря на множество друзей.

В это время её отец сказал монахине:

– Мы с мессиром Андреа ещё посидим в трактире, а вы, сестра, вместе с девушками и слугами ступайте домой.

– Мессир Роберто, разреши нам зайти на Старый рынок, – попросила Лоренца.

– Ну, хорошо, только не задерживайтесь там.

На рынке дочь Великолепного приобрела лёгкий ларь (кассоне) со сценой Благовещенья на крышке (темноволосый Архангел, протягивавший лилию Мадонне, немного походил на Амори де Сольё), и ещё кое-какие необходимые вещи. Когда же девушки добрались до ювелирного ряда, Лоренца столкнулась там с женихом Наннины.

– Как твои дела, Антонио? – поинтересовалась она.

– Я хочу тебе кое-что показать, мадонна, – неуверенно произнёс молодой человек, почему-то оглядевшись по сторонам.

После этих слов он неожиданно достал кошель, туго набитый монетами.

– Как к тебе попал мой омоньер? – изумилась Лоренца.

– Мне дала его Наннина. Она сказала, что это твой подарок нам на свадьбу.

– И ты ей поверил?

Ланди пожал плечами:

– Мне не у кого было узнать правду, потому что ты исчезла…

– Кошель действительно мой, – заглянув в омоньер, сказала девушка. – Что же касается денег, то в нём оставалось не больше дуката.

– Теперь я понимаю, что было действительно глупо верить ей, – Антонио махнул рукой. – Забирай всё, мадонна.

– Нет, я не могу взять эти деньги.

– Тогда раздай их бедным.

– А как же ваша свадьба с Нанниной?

– Её не будет. Я не согнутое дерево, чтобы по мне козы скакали.

Отойдя от навеса ювелира, Лоренца подумала, что если бы сеньор Джованни не пожалел денег на приданое своей племяннице, то всё, возможно, сложилось бы по-другому. Но когда она поделилась своими мыслями с Джованной, та ответила, что Антонио повезло, раз ему не досталась такая жена, как Наннина.

После того, как все покупки были сделаны, Лоренца решила заодно навестить д’Эворта. У входа в гостиницу она неожиданно встретила сеньора из Аржантана.

– Неужели это Вы, донна Лоренца? – радостно приветствовал её тот.

Представив ему свою подругу, дочь Великолепного зашла внутрь и попросила хозяина позвать Даниеля. Пока Бутти ходил за ним, девушки, сестра Августина и советник снова отправились в сад, так как в общем зале было слишком людно. Коммин завёл с монахиней разговор о флорентийских церквях.

– Чудесный город! Недаром его называют «цветком Италии», – выразил он своё восхищение красотами Флоренции.

– Как много ты знаешь о моём родном городе, мессир! – удивилась монахиня.

– Дело в том, сестра, что я уже бывал здесь. В первый раз это произошло в тысяча четыреста семьдесят восьмом году, вскоре после заговора Пацци. Король Людовик ХI (да упокоит Господь его душу) отправил меня в Милан просить в помощь флорентийцам солдат, которых мне охотно предоставили. Ну, а затем я приехал во Флоренцию и пробыл здесь месяц. Флорентийцы хорошо со мной обращались и взяли на себя все расходы. Причём в последний день ко мне относились лучше, чем в первый.

– Кстати, тогда я познакомился с твоим отцом, донна Джованна, – обратился затем советник к молодой Альбицци.

В ответ та мило улыбнулась ему:

– Мне тогда не исполнилось ещё и года.

– Но ты, вероятно, уже была прелестным ребенком, – Коммин явно поддался чарам подруги Лоренцы.

– Вовсе нет. По уверению моей кормилицы, я орала целые дни напролёт. Мои вопли мог спокойно выносить только отец. У матушки же сразу начинала болеть голова.

– А ты, Лоренца, тоже причиняла в детстве своим родителям много хлопот? – попыталась втянуть в разговор Джованна свою подругу.

– Нет, матушка, вернее, донна Флери, говорила, что я была очень спокойным ребёнком, – девушка снова ощутила горечь при мысли о том, что родная мать отдала её сразу после рождения.

В этот момент появился д’Эворт и советник пояснил ему:

– Я рассказывал о своей первой поездке во Флоренцию.

– Мессир Филипп, а ты был знаком с моей тётушкой? – ухватилась за его слова Джованна. – Она не успела тогда ещё уйти в монастырь и её звали донна Кларисса ди Биччи

Внезапно Лоренца заметила, что Даниель бросил тревожный взгляд на Коммина.

– Возможно, хотя я не помню её, – не моргнув глазом, ответил тот. – Дело в том, донна Джованна, что за всю мою жизнь мне приходилось встречать немало разных дам и девиц: красивых, уродливых и просто недурных.

– Может, тогда ты знал её подругу донну Марию де Риччи?

– Это моя крёстная, монсеньор, – поспешила присоединиться к разговору Лоренца. – Сейчас её зовут графиня де Сольё.

– Я прекрасно помню Вашу крёстную, мадемуазель де Нери, – после паузы ответил по-французски советник. – Потому что госпожа де Сольё принадлежит к тем женщинам, которых невозможно забыть, даже если очень захочешь.

– А я и не знала, что Вы были с ней знакомы.

– Почему был? Я до сих пор остаюсь её самым преданным поклонником.

– Но донна Мария, как мне кажется, никогда не упоминала о Вас.

– Может быть, потому, что мне довелось познакомиться с ней не в самый счастливый период её жизни. А люди, как известно, не любят вспоминать о плохом.

– Вы, кажется, говорите о твоей крёстной, Лоренца? – вмешалась в их беседу Джованна, которой трудно было следить за беглой французской речью.

– Да, мессир Филипп сказал, что хорошо знает её.

– В самом деле, – тоже перешёл на тосканское наречие Коммин. – Правда, я впервые увидел донну Марию не во Флоренции, а во Франции, во время её аудиенции у Людовика ХI. Наш король воевал тогда с Карлом Бургундским и хотел через жену графа де Сольё попробовать убедить того перейти к нему на службу. Хотя ему это не удалось, Людовик всё же вернул Сольё его поместья, конфискованные после захвата Бургундии королевскими войсками. И всё это благодаря графине.

– Странно, по рассказам моего приёмного отца, покойный король не отличался щедростью.

– Людовик ХI оказал донне Марии эту услугу из-за того, что она убедила мужа не поддерживать притязания вдовы и дочери Карла Смелого.

– А я и не знала, что у тебя такая мудрая крёстная, – обращаясь к Лоренце, сказала её подруга.

– Графиня де Сольё – необыкновенная женщина, – подтвердил сеньор из Аржантана.

Под конец Джованна поинтересовалась у советника:

– Мессир Филипп, возможно, тебе известно, когда французы уйдут из Флоренции?

– А мне казалось, что наше присутствие здесь ничуть не мешает флорентийцам, – шутливо ответил тот. – Признаться, я даже иногда удивляюсь тому терпению, с каким король сносит фамильярность господ из Совета десяти. Хотя, однажды он всё же вышел из себя, пригрозив им, что прибегнет к оружию. И знаете, что ему ответил некий Капони?

– Что? – молодая Альбицци с любопытством посмотрела на Коммина.

– «А мы зазвоним в наши колокола».

Подруга Лоренцы снова улыбнулась:

– Да, мы, флорентийцы, умеем быть гостеприимными. Но не выносим, когда нам угрожают.

«Мы, флорентийцы» – эта фраза Джованны вдруг заставила Лоренцу задуматься: кем ей считать себя, если её отец был флорентийцем, а мать, по словам покойного мессира Бернардо, француженкой? Кстати, а как она оказалась во Флоренции? Раньше эта мысль почему-то не приходила в голову девушке. Возможно, её мать приезжала сюда по какому-нибудь делу? Что, если спросить у советника, не встречал ли он в окружении Великолепного знатную даму из Франции? Ведь сеньор из Аржантана был в городе Красной лилии как раз незадолго до её рождения. Однако не успела она открыть рот, как сестра Августина сказала:

– Пожалуй, нам уже пора.

Вернувшись во дворец Альбицци, девушки встретили Франческу, которая, прихрамывая, несла в руках бутылку с уксусом.

– О, Мадонна! Ну, почему ты всё время куда-то исчезаешь, донна Джованна? – запричитала она при виде своей воспитанницы.

– Что случилось, Франческа? Неужели матушка уже вернулась из монастыря?

– Да, вернулась, и ей стало плохо.

– Где она? В своей спальне? – встревожилась подруга Лоренцы.

– Нет, в гостиной с твоим отцом.

Не произнеся больше ни слова, Джованна, как лань, понеслась в гостиную. Франческа же, кряхтя, устремилась следом. В отличие от них, Лоренцу не испугало внезапное недомогание донны Бьянки, ибо она считала, что Всевышний вряд ли захочет так скоро очутиться в обществе матери её подруги. Тем не менее, отправив Катрин с покупками в свою комнату, она всё же рискнула заглянуть в гостиную. Там перед её взором предстала следующая картина: донна Бьянка полулежала в кресле, в то время как вокруг неё суетились перепуганные служанки во главе с Франческой. Рядом на коленях стояла Джованна, а напротив, с каким-то письмом в руках, мессир Роберто. При виде Лоренцы её подруга странным голосом произнесла:

– Матушке стало дурно из-за письма, которое прислал мессир Лоренцо…

В этот момент донна Бьянка издала слабый стон и служанки засуетились ещё сильнее.

– Да, это письмо от Торнабуони, – спокойно подтвердил Альбицци. – Я не хочу целиком зачитывать его тебе, Джованна, но ты должна знать, что мессир Лоренцо отказывается от твоей руки.

– Бедная моя дочь! – его супруга, наконец, села прямо. – Ведь теперь никто не захочет взять тебя замуж после этого позорного отказа! Все будут думать, что виновата во всём ты! А на самом деле, это всё подлый Торнабуони! Ему, видите ли, что-то померещилось, а Джованна теперь должна уйти из-за этого в монастырь.

– Нашей дочери нет нужды запираться в монастыре, Бьянка! – неожиданно повысил голос мессир Роберто. – Репутация Лоренцо Торнабуони всем известна. А я знаю, по крайней мере, одного человека, который с радостью женится на Джованне.

– Ах, ты словно сговорился с моей сестрой, Роберто! – снова застонала донна Бьянка. – Она тоже пыталась убедить меня, что этот нищий Кавальканти – самый подходящий жених для Джованны. Но я считаю, что нашей дочери лучше принять постриг, чем выйти за него. По крайней мере, со временем она сможет стать настоятельницей.

– Я долго слушал тебя, Бьянка, а теперь послушай меня: как бы ты ни старалась, я не позволю упечь нашу дочь в монастырь без её согласия!

– А если она сама захочет?

– Вот тогда и поговорим! – бросив в огонь письмо Торнабуони, Альбицци вышел.

– Джованна, надеюсь, ты понимаешь, что для девушки твоего происхождения лучше похоронить себя заживо, чем стать женой бедняка… – начала было донна Бьянка.

Однако дочь неожиданно перебила её:

– Прости, матушка, но у меня тоже что-то разболелась голова. Если позволишь, я пойду к себе.

– У тебя и в самом деле болит голова, Джованна? – спросила Лоренца, когда они покинули гостиную.

– Нет, хотя ото всех этих событий немудрено заболеть, – молодая Альбицци устало вздохнула.

– Но почему Торнабуони отказался от твоей руки?

– Сама не знаю, – Джованна пожала плечами. – Со слов матушки я лишь поняла, что ему было какое-то видение.

– Жаль, что такие видения не посещают донну Бьянку!

– Я становлюсь похожей на тебя, Джованна, – с улыбкой добавила Лоренца, поймав удивленный взгляд подруги.

Эта история имела продолжение уже на следующий день. Девушки прогуливались по саду, когда служанка сообщила Джованне, что с ней хочет поговорить отец. Где-то через полчаса молодая Альбицци влетела, как вихрь, в комнату Лоренцы со сверкающими глазами и пылающими щеками. Ничего не объясняя, она сходу бросилась обнимать подругу.

– Что стряслось? Ты меня задушишь, Джованна!

– Это ты принесла мне счастье, Лоренца! С тех пор, как ты появилась в нашем доме, всё пошло на лад!

– Я не понимаю…

– Сейчас всё расскажу! Знаешь, кого я увидела в зале? Томмазо! Он пришёл со своим дядей, который вчера попросил для него моей руки. И отец после отказа Торнабуони пригласил их сюда, чтобы сообщить о своём согласии.

– А как же донна Бьянка?

– Матушка заперлась в своей спальне, но отец не обращает на это никакого внимания. Франческа шепнула мне, что перед этим принесли письмо из Святой Лючии: моя тётушка наотрез отказалась взять меня в свой монастырь.

– В таком случае, ты должна благодарить мессира Роберто и преподобную матушку, а не меня.

– Я вам всем благодарна: и тебе, и тётушке, и отцу! Если бы ты знала, Лоренца, как я счастлива! А теперь прости, мне нужно идти к моему жениху.

После ухода Джованны Лоренце стало грустно: уже её вторая подруга выходит замуж, а вот ей самой грозит одиночество. Вероятно, последние слова дочь Великолепного произнесла вслух, потому что Катрин, которая тоже была в комнате, вдруг пылко произнесла:

– Я никогда не покину Вас, мадемуазель! Даже ради мужчины!

– А если этим мужчиной будет Даниель?

Алансонка потупилась:

– Господин д’Эворт не замечает меня.

– Да, в этом мы с тобой похожи: нам обоим не везёт в любви.

Последующая неделя пролетела незаметно. Теперь настала очередь Лоренцы ходить с Джованной на рынок за покупками к свадьбе и помогать ей шить приданое. Томмазо навещал свою невесту почти каждый день. Поболтав немного с ним и подругой, дочь Великолепного под каким-либо предлогом уходила к себе, чтобы дать возможность влюблённым побыть наедине. Франческа же, обычно клевавшая носом, в расчёт не бралась. Что же касается донны Бьянки, то, после вторичного посещения монастыря Святой Лючии, она смогла провести в обществе будущего зятя целых пять минут. Невзирая на свою занятость, Джованна всё же нашла время, чтобы вместе с Лоренцей и Катрин позировать Боттичелли для его картины. В ответ художник пригласил их как-нибудь заглянуть в его мастерскую, чтобы оценить готовое полотно.

В конце недели Лоренцу навестили во дворце Альбицци д’Эворт и Коммин. Последний, очевидно, не принял во внимание эхо, возникающее в зале из-за высокого свода и каменных стен, потому что ещё в коридоре девушка услышала его голос:

– …она очень похожа на свою мать, по крайней мере, внешне. В первую минуту, когда я увидел её, мне показалось, что это…

– Прошу Вас, монсеньор, не называйте никаких имён, – умоляюще произнёс в этот момент Даниель. – Когда в гостинице подруга Лоренцы начала расспрашивать Вас, я на мгновение испугался, что всё откроется.

– Не волнуйтесь, господин д’Эворт, я недаром на протяжении длительного времени был советником покойного короля, а никто не умел так притворяться, как он. По крайней мере, от меня Лоренца ничего не узнает.

– И от меня – тоже. Я ведь дал клятву.

При появлении дочери Великолепного Коммин, как ни в чём не бывало, сообщил:

– Я попросил господина д’Эворта привести меня сюда, чтобы попрощаться с Вами, мадемуазель де Нери. Завтра войска короля пройдут через Флоренцию.

Благодаря мессиру Роберто девушка была в курсе того, что переговоры между Карлом VIII и Советом десяти подошли к концу, однако новость советника всё равно застала её врасплох.

– Пусть Вас бережёт Господь, монсеньор.

– Его помощь нам очень понадобится. Теперь наш путь лежит в Рим. Король хочет наказать папу за его предательство: вместо того, чтобы всячески способствовать крестовому походу против неверных, который собирается предпринять после завоевания Неаполя наш государь, Александр VI заключил союз с султаном против нас.

– А Вы, вероятно, вернётесь во Францию? – спросил затем советник.

– Да, но сначала мне хотелось бы заехать в Рим, чтобы поклониться тамошним святыням.

– Вы это серьёзно?

– Конечно, сеньор. Поэтому я была бы благодарна Вам, если бы Вы взяли меня с собой.

– К сожалению, я вынужден отказать Вам, – переглянувшись с д’Эвортом, ответил Коммин. – По донесениям наших лазутчиков папа призвал на помощь неаполитанцев и доверил защиту Рима Вирджинио Орсини. Так что нам предстоят сражения.

– В таком случае, я доберусь туда сама.

– Ну, хорошо, – сдался сеньор из Аржантана, – давайте сделаем так: как только мы окажемся в Риме, я напишу господину д’Эворту.

Не успел советник уйти, как Даниель приступил к допросу:

– Скажи мне правду, Лоренца, что тебе понадобилось в Риме? Только не говори о своих благочестивых намерениях!

– А Вы всегда говорите мне правду? – девушка пристально посмотрела на д’Эворта, смущённо опустившего голову. – Однако, если Вам интересно, то я хочу добиться аудиенции у папы.

– Но зачем?

– Это уже моё дело. У меня тоже есть тайны.

– Ты же слышала, что говорил сеньор д’Аржантан. Вряд ли папа останется в Риме при приближении королевских войск.

– Ничего, я подожду. Когда-нибудь он всё равно вернётся.

– И ты думаешь, что папа захочет тебя принять?

– Лоренцу де Нери, возможно, нет, но вряд ли он откажет дочери Великолепного.

– В таком случае, я поеду с тобой! – решительно заявил Даниель.