Там горел свет, и перед парадным входом стояли черный «мерседес» и «ситроен». На каждой машине висела табличка с мадридским регистрационным номером. Дальше под миндальным деревом стоял мотоцикл с двухтактным двигателем. Я знал наверняка, что так же, как за носорогом следует повсюду маленькая птичка, знакомый мотоцикл должен быть где-то поблизости. Он и был там. Я вспомнил португальскую пословицу: «Из Испании ни попутного ветра, ни хорошей жены».
Звонок раздался далеко в глубине дома и отдался эхом. Я позвонил еще раз. Наконец дверь открыл сам да Кунья. Золотой зуб сверкнул в свете лампы, и он протянул мне сверток, вынув его из-под своего бархатного пиджака. Он был по-прежнему завернут в коричневую бумагу и завязан так же крепко, как хороший совет. Когда я вернулся к машине, Джо уже включил мотор.
За окном автомобиля мелькали маленькие деревушки, погруженные в темноту. В домах освещались только входные двери. Тусклые лампочки излучали желтый свет, озаряя темную мебель и грубые выбеленные стены. Там и тут яркий блик света отражался от бутылки.
По дороге то и дело встречались ослики, велосипеды и неосвещенные повозки. Я отъехал от места, обозначенного на моей карте. Пальмовые листья казались просто темными пятнами между звездами. Деревья сгибались под оливками, и теплый ночной воздух был напоен их ароматом. Самолет, уже выведенный на стартовую полосу, гудел как рассерженный шмель. Я достал из багажника зеленую канистру и бросил ее в открытую дверь салона.
Мы пересекли зону воздушного транспорта Бильбао, и в этот момент я обнаружил записку, которую да Кунья сунул в пакет. Я показал ее Джо.
К трем часам утра аэропорт Гатвик неохотно освобождал место, чтобы мы могли приземлиться среди прочих больших самолетов. В нашей маленькой кабине засветились цифры приборов, а на земле сквозь зимнюю изморозь внезапно возникли посадочные огни. Я подумал о том, будет ли в отеле «Браун» свободная комната для Джо.
Доулиш поднял его и стал рассматривать под лампой дневного света. Полированный металл поблескивал под жестким искусственным освещением.
– Просто так взял и отдал тебе? – Доулиш бросил мне свежую пачку сигарет «Голуаз». – Очень хорошо. Удача!
Зазвонил телефон. Элис спросила, сойдет ли растворимый кофе, поскольку у нее кончился другой. Было шесть двадцать пять утра, и Доулиш сказал ей, чтобы она лучше шла домой и поспала немного. Но она принесла нам кофе.
– Новые чашки и молочник, Элис, да? – отметил я.
Ее улыбка была как луч вечернего солнца на Рождество. Доулиш передал ей привезенный мной металлический предмет. Он имел восемь дюймов в длину, шесть в ширину и толщиной два с половиной дюйма. Следы фрезы сверкнули, когда она повернула его в своих худых руках. В куске углеродистой стали находилось большое отверстие. В него точно по размеру были вставлены три диска. Два из них толщиной больше дюйма.
Элис вытряхнула их в ладонь. Это оказались штемпели с негативным изображением. На одном – всадник на коне, а на другом – портрет королевы Виктории. Между ними находился блестящий соверен.
Элис тщательно осмотрела каждый диск и затем перевела взгляд на меня, потом на Доулиша. – Как я и говорила, мистер Доулиш?
– Да, вы правы, Элис, – кивнул Доулиш. – Великолепный штемпель для изготовления иностранных монет.
– Но я ведь знала, что там будет изображена королева Виктория, – торжествующе посмотрела она на Доулиша.
– Хорошо, Элис, я ошибался. – Ей доставило удовольствие мое признание. Но ведь водолазные работы еще не закончены.
Элис отправилась домой в шесть сорок пять утра, а мы, Доулиш и я, сидели, пили кофе и говорили об изменении в штатном расписании, о зарубежных финансах, о том, сколько дней осталось до Рождества. И хотя нас это не особенно интересовало, но, похоже, весьма волновало детей Доулиша. И мы долго обсуждали предстоящие расходы, пока Доулиш внезапно не заявил:
– Ты никогда не расслабляешься! Тебя так захватывает работа?
