И вот появилась Шарлотта, ступавшая своим строевым шагом. Она шла по сцене, печатая шаг, и каждый раз, когда она поднимала ногу, казалось, что пол чавкает. На веках ее были накладные ресницы, на месте ушей — серьги, на голове — парик (длинные волосы спускались почти по всей длинной шее), но особенное впечатление производил подведенный яблочно-зеленой помадой клюв. За страусихой следовал карлик в костюме клоуна. Он катил маленькую тачку, на которой лежали сваленные в кучу пятнадцать будильников — таких ярких расцветок и таких разных, что их можно было принять за китайские фонарики. Карлик поддразнивал птицу, даже перо у нее сзади вытащил. Она за это его сбила с ног и уже вознамерилась было клювом раскроить ему череп, но карлик перекатился по полу, вскочил на коротенькие ножки, и, защищая голову, обхватил ее обеими руками, Потом засеменил в панике со сцены.
Шарлотта нацелилась клювом на тачку, подошла к ней и одним махом проглотила первый будильник. По залу прокатился рокот злорадного возбуждения. Птица заглотала второй будильник, потом еще один, и так далее. Было слышно, как будильники постукивают друг о друга у нее внутри. После этого Шарлотта подошла к рампе и посмотрела на зрителей своими огромными глазами.
Они стали над ней издеваться — это еще что за новость? Ну, что ж, в таком случае она тоже вполне в своем праве поиздеваться над ними. Почему они ее отвергают, почему они от нее носы СВОЙ воротят?
— Часы! Часы! — скандировала толпа.
Задыхаясь от ярости, страусиха вернулась на середину сцены и снова сделала то, что от нее требовали, — за один раз проглотила сразу два будильника. Потом опять подошла к рампе. По очереди потрясла каждой ногой, как будто уравновешивая чаши весов. Шея ее была на удивление гибкой, поэтому зрелище двигающихся по пищеводу в желудок будильников было просто невероятным. Птица пробежала по сцене влево, затем вправо, как будто в поисках родственной души. Потом на ходу она внезапно остановилась, так резко, что ее занесло на два метра, словно она на коньках каталась, потому что ей вдруг показалось, что она нашла то, что искала. Зрители были в восторге.
Шарлотта оставила родные края в другом конце света, поток что — вы только подумайте! — ее соблазнили. Молодой путешественник с копной белокурых волос, отзывавшийся на имя Свистулька. (Свист в зале.) Она себе тихо и мирно заглатывала камни в степи, когда увидела Свистульку, и от приступа нахлынувшей любви чуть собственные гланды не проглотила. Ой! Он сказал ей, что если она выйдет за него замуж, то обретет статус человека! Что его отец — богатый нефтепромышленник и что в один прекрасный день он все тело Шарлотты покроет драгоценностями и нефтью! Ай! Есть ли здесь хоть одна душа, которая могла бы разделить с ней наполнившее ее сердце горе, виной которому пустые обещания молодого человека?
— Я! — крикнул карлик, пробегая по сцене так быстро, как он только мог.
Шарлотта повысила голос. Все здесь считают, что она — животное, ведь так? Но имейте в виду! У нее тоже есть душа. Подождите только минуточку, коротенькую минуту, и она всем присутствующим продемонстрирует! Страусиха возбужденно затопала через сцену к тачке и стала там что-то лихорадочно искать. Она рылась среди будильников… но вскоре снова подошла к рампе, совершенно сбитая с толку. Она, должно быть, забыла ее в клетке, так получилось, но все равно — душа у нее есть. Она в этом клянется!
— Подумаешь! Эка важность, — крикнул кто-то из зала.
Потом настал день, когда Свистульке надо было отправляться на родину. Он пообещал ей вернуться через шесть месяцев. Прошел уже год, а от него не было ни слуху ни духу. Ох! Помешать выполнить обещание ему могло только нечто из ряда вон выходящее, поэтому она решила лететь выручать его из беды. (Слово лететь было встречено зрителями с большим энтузиазмом.)
По мере того как страусиха продолжала рассказ с мастерством настоящего оратора, публика выказывала все большее недовольство. Шарлотта рассказывала о своем нелегальном путешествии в Америку, о зоопарках, цирках, о неизменно обманутых надеждах на встречу с женихом. И вот как-то раз Свистулька прошел мимо ее клетки, а под ручку с ним шла какая-то миниатюрная блондинка! Страусиха громко позвала его по имени, а он только сказал:
_ Что, интересно, надо этому животному? Я ведь даже не знаю, кто это! (Продолжительные аплодисменты.)
С тех пор к ней все стали относиться как к ничтожеству, еще более ничтожному, чем животное. Корм ей теперь давали в какой-то грязной шайке, облегчаться ей приходилось прямо в опилки на глазах у всех! А почему? Разве она была не в свободной стране? Разве н’е позволено в Америке тому, кто все бросил, от всего отрекся — от семьи, от друзей и близких, от своей страны, — все начать заново с человеческим достоинством?
Зал тем временем снова все громче и настойчивее ритмично скандировал:
