Глотательница будильников, нацепив на клюв темные очки, чтобы ее никто не узнал, смотрела представление из-за кулис. В глубине души она рвала и метала. Такой чудесный морячок в такой замечательной шляпе, и глаз не сводит с глупой своей красоточки-лягушки! А на сцене она сидит как свадебный генерал — никакого от нее толку! Надо же, дрянь какая никчемная, бесполезная, как вымя быку… Мальчик с печальной покорностью сносил все издевательства толпы, оскорбления и летевшие в него огрызки яблок, и, несмотря на это, он улыбался, потому что должен был улыбаться. Сердце психоаналитика сжалось при мысли о том, что никто не может о нить этого артиста по достоинству, и от волнения страусиха непроизвольно облегчилась. Ну, что ж! Симпатичный морячок не обращал на нее никакого внимания, это было очевидно, он даже старался избегать. Но она не отчаивалась. В один прекрасный день его чудесные глаза раскроются, и мальчик поймет, что в ней и в нем бьется одно сердце, как одно яйцо, сидящее в двух разных животах.
А для официантов настоящим адом, несомненно, была Зона Жестокости, где царила такая же атмосфера, как на пиратском корабле. Ксавье всегда трясло, когда надо было туда идти. Зона Жестокости полукругом охватывала центр зала, как пояс астероидов, вращающийся вокруг планеты. Это была мрачная, душная, грязная, зловеще наэлектризованная лихорадочным возбуждением территория, — оказавшись там, сомневаешься, что сможешь оттуда выбраться, так там и останешься узником этого скопища безликих нетрезвых людей, которые источают порами тела невысказанные и явные угрозы; поэтому у Ксавье перехватывает дыхание, как только он ставит ногу на маленькую лесенку, ведущую в Зону. В качестве чаевых он мог там надеяться получить только оскорбления или оплеухи. Посетители подтрунивали над ним, когда он проходил мимо, норовя приласкать его по спине или чуть ниже, какие-то предметы неизвестно откуда вдруг оказывались у него в руках и тут же исчезали неизвестно куда, причем это происходило настолько стремительно, что он даже не успевал понять, что именно произошло; или вдруг, как ему казалось, сами собой начинали бежать костыли. Ксавье приходилось лавировать от стола к столу с кувшинами в руках, а безногий калека тем временем вертелся у него под ногами, и при этом подручному еще надо было поднимать свою постоянно слетающую с головы шляпу, уже ставшую здесь притчей во языцех, которую ему приходилось нести как свой крест на этой земле.
— Ну, может быть, хватит уже, наконец! Прекратите! Или вам не понятно, что вы причиняете боль не только телу моему, но вместе с тем и моей душе? Если б только вы поменьше пили этого дьявольского варева!
Такие его тирады всегда сопровождались громовой отрыжкой присутствовавших, после чего неизменно раздавался их лошадиный гогот, преследовавший Ксавье по пятам, пока он, совершенно обескураженный, не ставил куда попало все свои кувшины, которые тут же исчезали, унесенные крадущимися тенями.
Еще он должен был убирать со столов, а потом добрый час работать на кухне. Ему было позволено перекусить на скорую руку, подъедая оставшиеся на тарелках овощи, всегда залитые одинаково застывшей грязновато-коричневой подливкой. После этого он мыл посуду, в чем теоретически — и только теоретически — ему должен был помогать постоянно чем-то напуганный подросток, у которого была цилиндрической формы голова, покрытое прыщами лицо и полные губы, напоминавшие кровяные сосиски. Его звали Кламзу. Об этом Ксавье узнал не от самого мальчика, потому что на протяжении трех вечеров изматывающей тяжелой работы тот ни разу не смог выговорить ни одного слова целиком; череп его был для слов тюрьмой. Единственными звуками, слетавшими с его губ были именно эти два слога — «клам» и «зу», от которых и произошло его имя. Никто не имел даже отдаленного представления о том, на каком языке эти звуки могли бы что-либо значить. Хотя для самого подростка они, очевидно, могли означать все что угодно. Когда поначалу Ксавье попал на кухню, он однажды попытался добиться от подростка хоть какого-то членораздельного ответа, задавая ему всякие вопросы типа:
— Ну, друг Кламзу, как сегодня дела идут?
Или:
— Ну, друг мой Кламзу, сегодня у нас, должно быть, работы будет выше головы?
