На этот раз страусиха отказалась, героически настаивая на своем. Опасна ударилась в панику, ее опять охватило это глупое возбуждение. Кто-то крикнул: «Смерть несознательным!» и зал на это отозвался бурей одобрительных аплодисментов.
А потом — хорошенького понемногу! — исполненная достоинства Шарлотта подняла голову. Она тряхнула париком сложила на хвосте перья перевела дыхание. И затянула мелодию «Голубки».
Зрители в изумлении замолчали. Голос у птицы был пронзительный очень тонкий звучавший гораздо выше человеческого голоса, казалось просвечивается откуда-то сверху, из трещины в расколовшихся небесах, с мягким присвистом, как из прохудившейся трубы. Результат был непереносимый и в то же время чарующий. Страусиха пела, томно опустив ресницы и покачиваясь в такт мелодии.
Вдруг раздался громкий звон — это зазвенели у нее в животе проглоченные будильники. Шарлотта в отчаянии устремила взор вдаль. Она затрясла ногой так, как делают, чтобы вытряхнуть из штанины забравшуюся туда мышку. Но будильники все звонили и звонили. Из-за кулис вдруг материализовался очень длинный крюк, который утащил ее со сцены так быстро, что еще в течение нескольких секунд, как отблеск света в глазах, когда их закрываешь, ее полный слез взгляд продолжал мерцать в воздухе.
Через полминуты под звук несмолкающих аплодисментов улыбающаяся до ушей страусиха вновь вышла на сцену, чтобы поклониться. Она вытянула шею, посылая всем воздушные поцелуй с кончиков роскошных перьев.
— Я — психоаналитик, — повторяла Шарлотта снова и снова со слезами благодарности, капавшими с накладных ресниц.
Выступление кончилось тем, что она на лету подхватила клювом брошенный ей каким-то молодым человеком букет крапивы, а потом, лихо откинув парик назад, удалилась, чтоб не сглазили, со сцены держа в клюве букет. Тут же выскочил карлик с зажатым прищепкой носом и быстро подтер кляксы, которые она от избытка чувств оставила после себя на сцене.
Ксавье Мортанс наклонился, чтобы поднять с пола упавшую кружку, и один из посетителей тут же воспользовался этим и дал ему пинка под зад.
— Это не очень мило с вашей стороны, — пожурил его Ксавье к всеобщей радости всех, присутствующих, потому что для посетителей «Мажестика» не было большего удовольствия, чем слушать, как Ксавье пытается научить их хорошим манерам.
Таких посетителей здесь называли «мажестиканцы». Раньше в этом здании располагался какой-то склад, где могли поместиться две-три сотни людей. Ксавье много раз хотел подсчитать, сколько там собиралось людей, но ему всегда что-либо мешало сделать это — надо было прислуживать за столиками, менять пепельницы, посыпать опилками пол, когда кого-нибудь рвало, быть у всех мальчиком на побегушках, а когда у него выдавалась свободная минута, чтобы продолжить подсчеты, состав посетителей уже менялся, приходили новые клиенты, а старые уходили, столы со стульями передвигались, все находилось в постоянном движении, как облака на небе, и ему приходилось начинать подсчеты заново, не надеясь на то, что их когда-нибудь удастся завершить. В центральной части зала, называемой Зубная Яма, располагалось около тридцати столиков. Вокруг нее в беспокойном, слабо освещенном пространстве помещения стояло еще столиков пятьдесят (а может быть, шестьдесят или девяносто, кто знает?). Это пространство составляло некий полукруг, который по вполне веским причинам назывался Зоной Жестокости. Кроме того, вдоль всей правой стены заведения проходила стойка бара, вдоль которой сидело множество самых разных людей — и худых, и толстых. Сама стойка очертаниями чем-то напоминала профиль койота, проглотившего воздушный шарик и стучащего по тамтаму, как могла бы по нему стучать беременная женщина; за стойкой непрерывно суетились бармены — виртуозы наполнения пивных кружек. Здесь не подавали ни ликеры, ни дамские коктейли, ни крепкие напитки. Нет, «Мажестик» брал объемом, заурядностью и мужественным характером своей выпивки. Если бы здесь опустели бочки, обязательно случилась бы революция. Поэтому бочки тут никогда не пустели. Как и животы, в которые переливалось их содержимое.
И тем не менее больше всего мажестиканцы любили представления, подобные тому, какое здесь как раз происходило. Номер следовал за номером почти беспрерывно с восьми вечера до двух часов ночи. Больше всего зрителям, конечно, нравилось наблюдать танцы обнаженных девочек. А кроме того, им были по душе исполнители пляски святого Витта, фокусники и акробаты, моргальщик Кламзу, о котором речь пойдет ниже, несколько дряхлых стариков, игравших на казу, ушлые и дошлые паяцы, а также виртуозы игры на банджо. К этому, естественно, следует добавить выступление Ксавье и его апатичной лягушки.
