Идем по галерее к противоположному выходу из пещеры и замираем, пораженные. На фоне белого диска луны вырисовывались черты развалин храма.
— Черти что, — выругался Эдвард, — ты была права, Киара… Проход через водопад был самым коротким путем к их лагерю.
— Месье Фейн! — Суан Ши подошел к нам, его черные глаза сияли подобно двум агатам. — Вам стоит взглянуть на это.
Идем за ним, туда, где уже стоят остальные мужчины. Все смотрят в углубление в камнях на полу.
— Дева Мария! — перекрестился генерал Марселье.
Эдвард встает впереди, а я выглядываю у него из-за плеча, пытаясь понять, что же всех так поразило. Я ожидала увидеть там какое-то оружие, склад динамита. Но к своему глубочайшему удивлению, все, что предстает моим глазам, это небольшая медная пластина с ладонь размером.
— Что это такое? — недоумеваю я.
— Посмотри, что на нем изображено, Киара, — говорит Эдвард и наводит свет фонаря точно в центр пластины.
Щурю глаза. Какая-то птица в центре креста. Перевожу взгляд на Эдварда, и понимаю, что этот знак означает что-то очень плохое.
— Это символ Тройственного союза, госпожа, — поясняет наконец стоящий рядом Суан Ши, — именно так назывался военно-политический союз Германии, Австро-Венгрии и Италии.
Судорожно стискиваю руки, осматривая по очереди напряженные лица мужчин вокруг.
— Но тогда… тогда это означает…
— Это означает, что наши аннамские голодранцы завладели оружием, которое Германия использовала во время войны, — заканчивает за меня Эдвард.
— И это очень серьезно, — хмурится генерал Марселье. — Нас ждет что-то страшное.
Несмотря на все предостережения, высказанные генералами и Суан Ши, праздник решили не отменять. Меня нисколько не удивило подобное решение властей, сейчас, когда воздух искрил от напряжения в обществе, простым лаосцам чествование их владыки было необходимо, как воздух. Зажечь светильники, сплести душистые гирлянды из жасмина и лотосов, поднести Будде свои молитвы и подношения. Это питало землю Лаоса, бежало по ее венам подобно полноводным рекам. Отнять возможность чествовать национальные праздники означало нанести местному населению такое оскорбление по сравнению с которым лопнувшие в один день банки и обесценивание денег покажется безобидной нелепицей. И французский губернатор хорошо это осознавал.
Бархатная ночь легла на изумрудные холмы плантаций. Небо было в звездах, но затянуто легкой дымкой тумана, и оттого огромная южная луна светилась золотым ореолом.
Не хотелось спать. Тревога, негодование, обида сплелись в крепкий ядовитый узел в груди и жгли нестерпимо.
— Чаонинг, время гасить лампы, — голос Пеи выводит из глубокой задумчивости, и я перевожу взгляд с серебристых вод реки на нянюшку.
Пея стояла рядом и смотрела тем особенным взглядом, в котором соединились воедино мудрость, сострадание и глубочайшее смирение. Невольно тянусь к ней и сжимаю сухую руку, слова рвались из горла, но так и остались несказанными. В тени комнаты пряталась тонкая фигурка Парамит, когда-то главная красавица плантаций, она превратилась в жалкую тень себя прежней. Чудесные волосы, похожие на индийский шелк, были коротко острижены.
— Я попросила позволения у вашего батюшки уйти в монастырь и посвятить свою жизнь служению Будде, — шелестит ее голосок.
— Парамит, зачем?! — с мольбой кидаюсь к ней, и, презрев все предрассудки, крепко сжимаю в объятиях.
— Слишком тяжело, — шепчет она и показывает в область груди. — Вот тут тяжело, чаонинг.
А я глотаю слезы и не знаю, как ее остановить, она слабо улыбается, и я обреченно возвращаюсь в кресло перед зеркалом.
От булавок и черепаховых заколок разболелась голова, и, уловив мое настроение, тонкие пальчики Парамит проворно освобождают меня от этой ноши. Черные тяжелые пряди рассыпались по обнаженным плечам, и я тряхнула головой, непокорным движением, словно в детстве, когда моя мать Кашви Маре расплетала наши с Джи косы, напевая старинную песнь на санскрите. Тонкая стройка благовоний тянется из нефритовой курильницы в виде слона. И, вдыхая терпкий аромат сандалового дерева и жасмина, понимаю, что я дома, но вместо радости, сердце больно сжимается, а к глазам подступают слезы.
Я сбежала из дома Эдварда. Да, просто оставила в комнате записку, в которой кратко и сухо говорилось, что наша с Эдвардом сделка более не имеет смысла, и я возвращаюсь к отцу, а на развод подам через отцовского поверенного. Предварительно я отправила запрос в банк «Восточный». Призрачная надежда на получение материнского наследства все еще не оставляла меня. Ведь те восемьсот тысяч пиастров могли в корни изменить мою жизнь. Но увы! Мировая экономика играла против меня. С каждым новым днем приходили все более тревожные вести, пугало еще и то, что Джи больше не писала.
