Вот проклятье! И этот собрался удирать! Ненависть, горячая, лихорадочная жгла вены. Я не позволю отнять у меня материнское наследство.
— Во сколько у него теплоход?! — рявкаю так, что несчастный парень подпрыгивает и испуганно пятиться.
— Ве… вечером…
— Конкретнее!
— В семь часов…
Значит, чтобы успеть ему нужен поезд, отходящий в одиннадцать часов, а уже без четверти.
Вихрем слетаю со ступенек и кидаюсь на сиденье.
— Рахул, плачу пятьсот пиастров, если ты домчишь меня до станции за десять минут.
Верный водитель ничего не сказал, но я видела, как блеснули звезды в его черных как индийская ночь глазах. Взвизгнули колеса, автомобиль заревел и понесся по дороге, поднимая столбы белой пыли до самых верхушек деревьев.
Станция «Вьентьян-1» оглушила разительным контрастом с опустевшим городом. Толпы людей с чемоданами, коробками, мешками спешили, кричали, ругались, тут же рядом плакали дети и лаяли собаки. Духота и зловоние обдали лицо, напряженные, потные лица мелькали перед глазами.
— Чаонинг, здесь небезопасно, — заметил Рахул, обводя толпу пристальным взглядом.
На станции уже сверкал на солнце черный с высокой закопченной трубой локомотив, позади тянулась длинная вереница вагонов. Белые господа в дорогих костюмах и дамы в шелковых платьях и кокетливых шляпках-колоколах спешили занять свои места в первом классе, цветные слуги несли их багаж. Отчаянно хочется пить, машинист нажимает гудок и над толпой раздается протяжный свист.
— Скорее! — кричу Рахулу. — Поезд скоро тронется.
Протискиваюсь сквозь толпу, там возле вагона номер восемь замечаю знакомую круглую фигуру месье Жабьера, до последнего дня исполнявшего обязанности управляющего банка «Восточный». Он то и дело снимает пробковую шляпу, чтобы протереть мокрую лысину.
— Месье Жабьер!
Не слышит. Еще один свист, люди двигаются в сторону вагонов, я же бросаюсь им поперек.
— Месье Жабьер.
Управляющий уже ступил на ступеньку вагона и хотел подняться, но, услышав свое имя, замер.
— Мадам Фейн! — его удивлению не было предела. — Вы тоже едете в Сайгон?
Дышу тяжело, платье на спине намокло и прилипло, верный Рахул не дает толпе напирать сзади, при этом каким-то невероятным образом продолжая держать раскрытый белый зонтик у меня над головой.
— Месье Жабьер, — с трудом перевожу дыхание, — мне нужно срочно говорить с вами.
Лицо француза, круглое с большими глазами на выкате, жирно лоснилось от пота, худой мальчик-слуга сжимал в руках его длинную трость и саквояж, весь обклеенный марками корабельных компаний.
— Говорить, мадам? Но я спешу, поезд вот-вот тронется.
— Месье Жабьер, прошу, скажите мне, приходил ли к вам месье Эдвард Фейн по поводу наследства моей матери?
Коротенькие брови Жабьера так и поползли вверх, вызывая глубокие морщины на лбу.
— О, ви, мадам, так и есть. Я хорошо помню этот перевод, так как ваш супруг обратился именно ко мне. Да, все восемьсот тысяч пиастров были переведены на счет месье Фейна.
Жгучее негодование вновь взвилось в груди.
— Но почему вы не сообщили об этом мне! — восклицаю возмущенно. — Ведь эти деньги предназначались для меня, а не для моего мужа.
Глаза Жабьера внимательно окидывают меня с ног до головы, видимо, мой вопрос кажется управляющему странным.
— Мадам, увы, все ваши запросы терялись в суматохе кризиса, наши люди не справлялись с наплывом корреспонденции, — пожимает он плечами, — да и к тому же только муж имеет право распоряжается бюджетом семьи. Вам лучше обсудить такие деликатные вопросы с самим месье Фейном.
— Я не верю, что моя мать могла поставить такое условие! Чтобы моими деньгами имел право распоряжаться только муж. Что за ерунда! Это же абсурд!
Кашви Марэ была женщиной традиционных взглядов на семью и положение женщины в обществе, но она всегда отличалась гибким умом и великодушием. Нет-нет, мама просто хотела, чтобы у нас с Джи было достойное приданное, но, чтобы мы не имели права потратить из него ни пиастра — никогда в такое не поверю.
— Ваша мать, мадам? — хмыкает француз. — Вовсе нет, таковы законы. Муж распоряжается финансами семьи, такое положение дел вполне разумно, согласитесь.
Нет, я не могла согласиться с такой несправедливости, все мое существо возмущалось и кипело. Почему мне никто не сказал о таком условии? Никто! Даже Эдвард! Нет, не так. И Эдвард. Ведь он знал, прекрасно знал, почему я пошла на этот брак. Снова ложь! От духоты и потрясения кружится голова, и я невольно хватаюсь за руку Рахула.
— Чаонинг, вам нехорошо? — заглядывает мне в лицо индиец.
Месье же Жабьер похоже уже устал от моей назойливой персоны. Он торопливо поднялся по ступеням в вагон и опустился на бархатный диван.
— Погодите! — бросаюсь к нему, в тот момент, когда слуга почти захлопнул дверцу. — Как я могу вернуть эти деньги? Какой есть способ? Скажите, умоляю!
