Укус я ощутил сполна, но не выдернуть руку – ума хватило. Нечто забилось за двигателем, заскреблось; от боли я выматерился, но пальцы не разжал, а всё сильнее и сильнее тянул на себя. И вскоре показались уши. Я бы подумал, что тащу на свет божий упитанного такого хряка, если бы не длинные волосы, серо-зелёный цвет этих ушей и однообразный английский мат в мой адрес.
Тварь была мелкая, кусучая, и процентов тридцать её тощего бородавчатого тела составляли уши. Это был гремлин, без всяких сомнений. Малость не такой, как в старом фильме, но таки он.
– I'll fuck…
Кого он там «фак», я дослушивать не стал. Повинуясь интуиции, поднял тварь выше, рыкнув:
– Выбирай, – и занёс кулак прямо над ним.
Забрызганный моей кровью, гремлин мгновенно заскулил:
– Mercy!.. Mercy!..
И едва я опустил кулак, гремлин вмиг исчез, а снежинки разом устремились к земле.
– Карбюратор в карданном валу расхлябался, и всего делов! – как можно дружелюбней осклабился я. – Заводите.
Мамзель и сама не поняла, наверное, как оказалась на водительском сиденье. А когда «Ровер» завёлся, одарив меня прекрасным стрекотом дизеля, высунулась и недоумевающе так:
– Денег не дам.
– А денег и не надо.
Глаза её стали ещё больше. Подумала, наверное, что дать нужно что-то другое. Я рассмеялся и пошёл прочь, пряча искусанную руку поглубже в карман пальто. Глаза мои на миг остекленели, а бревенчатый храм унёс под свод «неба» мой голос:
– Ну что, Жигуль. Поработаем?
Гремлин оскалился, но ушастую голову склонил. С постамента матерщинному англичашке теперь было не сойти.
Как пить дать, эта бабка за мной следила.
Бодрая, я бы даже сказал, спортивная бабуська впервые попала в поле моего зрения ещё на входе в терминал. Сложно не запомнить кого-то, когда он смотрит на тебя так. Бабка будто Чубайса во мне признала и вознамерилась исправить несправедливость девяностых посильным способом – продырявить злодея взглядом. Спустя минут двадцать я снова почувствовал холодок в затылке, будто кто сверло приставил. Обернулся – она. Стоит себе в очереди на регистрацию в тот же Тай, в ту же Паттайю, через три человека после меня, что было уже весьма подозрительно.
Улыбчивая регистраторша была убийственно нетороплива. Торопливый я старался быть максимально улыбчивым. Какое-то нехорошее, тревожное чувство возникло ещё при подъезде к Пулково, да ещё эта бабка… Возможно, дело было в документах, и я просто боялся, что меня примут под белы рученьки. Но вот девушка неспешно протягивает мне паспорт со штампом королевства, и я спокойно иду на посадку – пронесло. Казалось бы, всё.
Да только чувство тревоги становилось только сильней, и мне стоило усилий, чтобы сохранять темп шага по пути к лайнеру. Я старался не оборачиваться, но в какой-то момент всё же сделал это. И увидел кое-кого «поинтересней» странной бабки.
Их было двое. Одинаковых с лица, прям как в той сказке, разве что эти амбалы были явно не настроены на сотрудничество. Голову на отсечение дал бы, что они – кровные братья тому молчаливому полицейскому, что приходил ко мне в больницу вместе с «мятым» и «воробьём»! Тому самому, который поверх меня смотрел при допросе!
Они озадаченно ходили в конце очереди, будто бы никак не решаясь на что-то. Рыскали взглядами по цепочке людей, которые уже прошли регистрацию, и меня пока не видели. Рядом бродил полицейский патруль – возможно, это вотчинников-то и удерживало от того, чтобы пересечь линию контроля. И, выждав момент, когда меня не будет видно, я улизнул из зоны их видимости, прямо как стопроцентный шпион – с поднятым воротником.
«Если будут преследовать, это не Вотчина», – вспомнилось карканье Ганса. И Иго описывала именно их, когда тащила меня за руку через полуметровые сугробы к границе дедовского пролеска. Ух, и сильная же малявка!
Я миновал пристыкованный к самолёту «хобот» и протянул милой стюардессе билет, на который она взглянула лишь мельком, отточенным, радушным жестом приглашая внутрь:
– Здравствуйте, ваше место в правом ряду, в хвосте.
– Спасибо, – кивнул я и пересёк черту, отделяющую фюзеляж самолёта от посадочного рукава терминала.
Едва я сделал это, по храму разнеслось хриплое нервное ворчание. Да такое громкое, что пришлось даже мысленно рыкнуть на чересчур возбудившегося при виде «родимой» техники гремлина – на секунду подумалось даже, что его противное ликование могли услышать окружающие. Отчего гремлин так возбудился, особого секрета не было: они ведь, твари ушастые, зародились именно среди лётчиков, сражавшихся за небо Лондона.
Я уселся на своё место, порадовавшись соседству с иллюминатором. Люди входили и располагались, распихивали по нишам ручную кладь, быстро заполняя салон какофонией голосов, в которой уже совсем скоро благополучно утонул надоедливый голос гремлина.
