Щупальце перекрыло кислород, и одинаковый начал задыхаться. Я держал его ещё секунд пять, после чего понял, что соучастником убийства быть не хочу. Что неправильно это – вот так! Что всегда есть место человечности…
Я почти отпустил его.
– Держи! Держи его! – рявкнул бывший сосед, брызгая тягучей слюной; мир рябил, как старый ламповый телевизор. – Она нас всех угробила: тебя, меня, Сашу мою! Это слуга той дряни, что тебя оттрахала! Не отпускай!..
Что-то зарычало во мне: потаённое, глубокое, исконное. Глубже храма и сущностей в нём. То самое, что рычало, когда я рвал одежду Сабэль. Лихо задрожало мелко-мелко, будто готовое вот-вот исчезнуть, а гремлин бился в истерике и бегал по световому кругу, не выпускавшему его с постамента. Меня, словно сосуд, заполнило злобой.
– Давай… Давай же… – отец Саши будто бы ждал от одинакового чего-то ещё, помимо смерти.
И дождался.
Рябящий воздух как будто пылью какой наполнился, стал тягучим, словно кисель. Когда я разжал хватку, на грязный ребристый пол рухнуло уже бездыханное тело, а стекло, которое безуспешно пытался выбить одинаковый, взялось золотистой поволокой, несколькими струями вбирая в себя ту самую пыль. Через миг оно стало мутным зеркалом, и в нём не отражалось никого, кроме моего тощего седого союзника.
– Доппельгангер! – с придыханием произнёс выглядящий уже вполне обычным человеком отец Саши. – Вот и доппельгангер! Ну-ка, что ты расскажешь мне, друг мой ситцевый?.. Покорись!
Он вытянул руку, то же с небольшой задержкой сделало и отражение. И когда их пальцы соприкоснулись, зеркало вмиг опустело, снова уступив место обычному стеклу – внутрь залитого кровью салона пробился первый утренний свет.
Растерянно дыша, я истуканом стоял посреди автобуса возле мёртвого человека. Я, ещё недавно топивший остаток жизни в алкоголе с одиночеством на брудершафт, стал убийцей.
– Сядь! Нельзя давать спящим повод для подозрений, – бывший сосед грубо толкнул меня обратно на сиденье и устроился сам. – И ни в коем случае не лезь туда. Уясни: на воре и шапка горит. Тебя сразу «вспомнят» и обвинят в его убийстве. Все разом обвинят, понял? Веди себя, будто ты в кино: сиди, помалкивай и смотри. Это самый простой приём.
Рябь сгинула, едва он договорил, а вместе с этим к людям вернулся и их обычный вид. Тишина в салоне была, естественно, недолгой.
– Тут человеку плохо!
Тело в проходе лежало почему-то только одно. И первыми к нему бросились те самые женщины, по которым убитый всего минуту назад потоптался сполна. Я изо всех сил старался держаться естественно. Даже пытался изобразить какую-никакую обеспокоенность, в то время как сосед был неуловимо весел – так веселятся люди, сознающие всю бесповоротность ситуации. Висельники, например.
– Знаешь, что забавно, Костя? – спросил он на ухо неприятным, стылым каким-то голосом, кивнув на женщин. – А что этот хрен моржовый здорово им жизнь подпортил, а они вон как к нему: да спасать, да «помогите, помогите»! У одной диагностируют, – он призадумался, как бы уточняя что-то, – м-м-м… да, рак груди. Выживет ли – не вижу. Вторая забеременеть долго не сможет. Где ж тут забеременеешь, когда по тебе ловчий так потоптался, спасая свою шкурку!
От издевательских кривляний Жигуля становилось тошно. Я даже не догадывался, насколько мерзко может звучать битловское «Help! I need somebody!». Знал бы способ, в ту же минуту уничтожил бы мелкого ушастого поганца.
Водитель, насколько я мог понять его английский, передал по громкой связи, что скорая будет ждать у отеля, и что он поедет прямо туда. Глянув на себя, я ужаснулся. Я был весь в крови! Целиком – от брюк до футболки! Я заёрзал на сиденье, занервничал, хотел было что-то сказать или, может, стереть с одежды чужую кровь, а то и просто глупо спрятать руки в карманы, чтобы не было видно пятен, да только сосед схватил меня за запястье и коротко, зло процедил:
– Повторяю. Просто смотри кино.
Медики забрали тело сразу по приезде. Туристы высыпали из автобуса, живо обсуждая внезапный инфаркт «такого молодого человека». Одна тётка смотрела прямо на меня, качая увесистой головой и переживая, что у бедняги могли ведь и дети остаться, надо ж позвонить кому-то, сообщить. Его кровь на моей рубашке она не видела в упор.
– Спящие слепы, пока ты сам не нарушишь их сон, – послышалось будничное пояснение из-за плеча, едва скорая умчалась прочь.
Я закурил с большим трудом – руки дрожали, как не дрожали никогда. Отец Саши глядел на меня холодно, как смотрят на неприятеля в близких окопах, когда на фронте объявлено перемирие. Но не уходил, ждал, пока я соберусь с мыслями. Иногда его взгляд стекленел, и он проваливался в себя. Наверное, чтобы получше разглядеть трофейную сущность, которую вынул из зеркала – доппельгангера.
– Идёшь? – спросил он, едва я докурил.
– Куда?
– Я – завтракать. Ты, в принципе, можешь и тут стоять, мне всё равно. Я получил, что хотел, – пожал узкими плечами внезапный союзник и пошёл прочь от отеля. Мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.
