Работающее в это время уличное кафе с сонной, но очень улыбчивой официанткой мы нашли на удивление быстро. Виктор, как представился мой бывший сосед, потерял ко мне всякий интерес: заказав что-то небрежным тычком пальца в меню, он молча уставился в восход, робкие пока ещё лучи которого делали неподвижные черты его лица монументальными. Одни глаза что-то постоянно искали в восходящем алом диске.
Наверное, мы бы и расстались так же – молча. Но я всё же вытащил из себя слова, которые просто обязан был вытащить:
– Ты… прости.
Он просто кивнул, даже не посмотрев на меня. И не сказал ничего, что обычно в таких случаях говорят… Хотя разве кто знает наверняка, что в действительности, а не в фильмах, люди отвечают виноватым в смерти их детей?..
Виктору принесли суп. Я не сразу понял, что это: то ли ворчание гремлина, то ли урчание желудка. И на всякий случай тоже заказал суп. Закурил, поправив неприкосновенную кроваво-бурую сигарету с краешка портсигара. Меня постоянно тянуло на юг. К морю, к заливу. На остров. Мягко – не так, как при нхакале. Я каждую секунду знал направление, в котором следовало идти, и даже примерное расстояние.
– Я тебя прощаю, Костя. Ты не мог ничего знать. Ты сам… – Виктор вздохнул и опять уставился на солнце, совсем не щурясь. – Суп вкусный.
– Вкусный, – кивнул я, не съев и ложки.
Народу в кафе прибавлялось с каждой минутой, машин на дороге становилось всё больше, и ощущение нереальности этого утра, чего-то жуткого, потустороннего, сходило на нет. С трудом, но я всё же втолкнул в себя суп, действительно оказавшийся очень даже ничего на вкус. И в конце заметил, что Виктор смотрит на меня с нескрываемым интересом.
– А ты как от нхакала избавился?
– Почему ты решил, что я избавился от него? – задал встречный вопрос я.
– Ты бы так вот не сидел с ним внутри. Знаю, о чём говорю.
Я не знал, можно ли отвечать начистоту. Дед ведь предупреждал, что упоминание о роде Велес может обернуться для меня большими проблемами. С другой стороны, Виктор не походил на вотчинника, совсем. Как я определил? Понятия не имею. Но к Вотчине Виктор совершенно определённо не имел ни малейшего отношения.
И я рассказал: про лихо и о том, что жизнь мне спас патриарх позабытого рода, о том, что я иду по следу лысого, и даже о его плевках с разных мостов Питера упомянул. Единственное, о чём я смолчал, была Иго.
– Наследник, значит…
Я спохватился, но понял, что ведь этого не говорил.
– Не пучь глаза – это простая логика. Поживи ты в нашей шкуре подольше, понял бы. Когда просыпается ловчий, он не принадлежит ни к какому роду. Он даже культурой не ограничен – воля, как она есть! А ты так называемый прирождённый. Деваться тебе некуда: род такой-то, культура Вотчины, будь она неладна…
– Ты против Вотчины?
– Я против любой культуры. Я против грёбаного Колеса. Я против всей этой мясорубки, что почему-то зовётся Извечной Игрой!
К нам снова подошла официантка и принесла зелёный чай в прозрачном заварничке в форме цветка, под которым горела маленькая свечка. Поулыбалась, кивнула на наше русское «спасибо» и ушла – маленькая и беззвучная.
– А что за Колесо такое? – спросил я.
Виктор сморщился, будто сначала хотел сказать что-то грубое, но передумал. Поглядел опять на восход, точно солнце и было тем самым Колесом.
– Это двигатель Извечной Игры, Костя. Что такое Игра – не спрашивай, я этого не знаю. Чья-то злая воля, наверное. Не очень удачная шутка бога. Или богов. Когда-то культур было больше, сейчас их всего девять. И кто кому приходится врагом, определяют даже не патриархи родов и не «сильные мира сего» какие-нибудь, а всего-навсего бездушное Колесо – сраный механизм, приходящий в движение время от времени и перемешивающий все устои к чёртовой бабушке. Вот у тебя какой ранг? – внезапно подался он вперёд.
– Второй…
– Третий хочешь? А пятый?
Я кивнул.
– Во-от, – отстранился Виктор с видом «что и требовалось доказать». – Все хотят рангового роста. И самый простой путь – это уничтожение сущностей. Не знаю, на какой стадии твой храм, но если доживёшь – увидишь. Ловчий может приносить в жертву ненужных ему сущностей и получать за это… награду. Тот самый прогресс собственного ранга. И тем тот прогресс больше, чем выше ценность сущности. А она определяется двумя вещами: классификацией и старым как мир устройством «свой-чужой». Уничтожишь сущность Вотчины – получишь три копейки прогресса. Уничтожишь такую же барабашку, скажем, Свободы, когда Колесо определило их врагами твоей культуры, получишь три рубля. Просто, правда? А ещё знаешь, как бывает? Сидишь в Самарканде, в старой доброй чайхане, решаешь вопрос раскопок. Важных таких, сука, к которым привлечено сразу несколько родов с разных континентов, а Колесо – раз! – и приходит в движение. И все друг на друга смотрят. Ждут. Никто ж не знает, как поведёт себя, например, милая Джоан с бестиарием размером с Новосибирский зоопарк, если кругом столько вкусностей ближневосточного Сераля, чья культура стала для неё враждебной три с половиной секунды назад…
– А ты принадлежишь к какому роду?
