– Со мной что-то происходит, Котя, – рассеянно помотал белой головой патриарх. – Я жив, а ты – наследник. Понимае?.. Ладно, Вотчина не нашла меня. Это ж как надо потрудиться, чтобы Нафаню-то пересилить!.. Он домовой древний, с именем рождённый, когда ещё половины нынешних ловчих по земле не ходило!.. А вот Игра… сама Игра, малец, стала меня забывать. Будто я для неё живой пока, но таю, истончаюсь. Не должен был появляться прирождённый при живом-то патриархе!.. Понимае? Такого никогда не было!
Я молчал. И не сводил с деда взгляда, раз и навсегда пытаясь определиться, верю ли ему.
– Я многое забывать стал, Котя… Особенно о моей Нонго… Только и помню, что имя да место, откуда она ко мне пришла. И всё. В памяти нет даже лица жены. И я не… я не помню… – он замер, застыл, как будто умер на миг. – Я не помню имени нашей дочери… Вот ты знае, Котя, каково забыть имя, ради которого однажды всё зашвырнул в пекло?..
Я по-прежнему молчал.
– Я не помню, как выжил… А когда пытаюсь вспомнить хоть что-то о том чёрном дне, вижу только змеиный круг на две половины. Знак. Печать. Замок. И я не… не… святые истоки… могу его преодолеть…
Дед говорил про видоизменённый Инь-Ян! Что-то щёлкнуло внутри, я встал, подошёл к нему и сел рядом. Положил руку на его плечо – такое хилое вдруг и сухое. Я ему верил. Отныне я никогда не усомнюсь в своём патриархе.
Да кто же ты такая, Нонго, способная отравить разум даже предводителю древнего рода?..
Нередко бывает так, что любимое дело любимо тобой только издали, платонически. Это когда на него не хватает либо времени, либо денег, либо смелости. Ну, или всего перечисленного сразу.
Я платонически любил… охоту. Видимо, бубнили где-то глубоко во мне сибирские корни. Всю жизнь хотел заиметь ружьё, пару раз даже почти пошёл получать разрешение, но дела, дела. То один «Крузак» загремел, то другая «Ку-семь» забрякала. А устранение шумов в салоне для привыкших слушать только себя людей – это деньги. И немалые.
В итоге охотился я лишь однажды, да и то в детстве. Как-то по зиме поставил в ивняке вдоль реки заячьи силки и ушёл домой довольный, без двух минут самый настоящий добытчик. Время как раз было не очень сытое, с работой в посёлке был полный швах, а папа что-то притих в своём далёком Питере. Но никто же не сказал мне, десятилетнему, что силки не кладут на заячью тропу, а подвешивают над ней. И делают их не из ярко-красной капроновой нити, вытянутой из китайской диванной накидки, а из нихрома в худшем случае, чтоб зверёк не смог перегрызть, да и вообще не видел, а то – красное на белом! Я ещё кусочки морковки в центр каждой петли положил в качестве приманки. В общем, если и пострадали тогда зайцы, то разве что надорвав животы от смеха.
Охота… На Ногте Бога было не до неё. Нкои грелся бы на своём камне, сколько его рыбьей душе угодно, не реши та раскосая ловчая вдруг самоубиться. Сейчас же воплощалось моё давнее желание, пусть и не в том виде, в каком я себе это представлял.
Наверное, поэтому и ощущалась лёгкая дрожь… Ну, не от страха же! Хотя тут было чего испугаться.
Мы с Герой стояли близко, почти рука к руке. Вышло это само собой, просто когда местность вокруг стремительно теряет узнаваемость, превращаясь в дремучую, беспросветную, криволапую чащу из старинных сказок, человеческое тепло рядом воспринимается иначе.
– Кость, а ты их тоже видел?
Не полностью прорисовавшаяся чаща схватила последнее слово и, словно псина какая, начала трепать, бросая во все стороны куски рваного эха. Я с трудом сглотнул.
– Кого?
– Моих маму с папой.
– Нет, – сипло выдавил я и прочистил горло.
Холодало. Изо рта пошёл пар.
– Значит, ты видишь своих?.. Ну, там…
Вот на кой я рассказал ему про семью?! Утешить же просто решил – ты, мол, пацан, не один такой. Зачем?!
И от этого его «там» становилось ещё жутче. Как пацан вообще смог пронзить взглядом сразу столько слоёв реальности?! Да хрен с ними, со слоями! Он, мать его, в Ничто заглянул! В смерть посмотрел вроде как…
От необходимости что-то отвечать избавил дед. Его голос, как всегда раскатистый в храме, слышали мы оба:
– Иришка давно говорила мне, что под усадьбой кто-то шебуршит. Якобы, даже знае кто, потому как крупа плесенью идёт, травы некоторые выветриваются, а не должны бы. Сам я проверить не могу. Выдам себя. Иришка же говорит, что видела кого-то. Только она не сделае ничего сущности, если та ниже сферы спящих! Да и мала она. Остаётся вам. Возможно, придётся драться – когда-то надо начинать. Только держитесь вдвоём, ясно? Не забывайте, у вас есть родовые мечи. Во плоти я вам не помогу, а вот руку направить – завсегда, если за круг усадьбы не выскочите. Да и если тварь словами не пойме, мечи убедительнее будут. Глядите, она там не одна може быть.
Изменение окружающего мира прекращалось. Сначала это всегда выглядит просто торможением, замедленной прокруткой записи – своего рода «глазком» в нижнюю сферу. Ловчий заглядывает, подсматривает, что там ждёт. Полное же погружение меняет пейзаж до неузнаваемости.
