– Ура! – прокричало общество, а я внутренне усмехнулся. Заметил, что сосед слева от меня тоже не смог скрыть усмешки. Вообще, по моему мнению, он не очень-то вписывался в местный коллектив. Шестое чувство подсказывало, что с ним стоит держать ухо востро. В то же время что-то мне говорило, что не стоит упускать шанс пообщаться с этим человеком. Когда, после третьего тоста все опять дружно направились в парилку, я даже не двинулся с места. Остался и мой сосед.
– После выпивки я в парилку не ходок, – сказал я, желая завязать разговор.
– Правильно, «мотор» надо беречь, – одобрительно заметил сосед. И не скрывая насмешки, добавил: – По всему похоже, что наши товарищи слишком буквально воспринимают фразу Феликса Эдмундовича насчет холодных сердец и чистых рук.
Я лихорадочно думал: «Кто же он? Провоцирует меня? Да не похоже. Самоуверен и не боится произносить такие фразы. Значит, имеет право так говорить. Не молод… Седой, сутулый, близорук. А что, если попробовать?»
– А давайте мы с вами выпьем, – предложил я. – «Ерофеича» мы уже пробовали, но у меня с собой есть особая настойка. Восстанавливает силы. Очень полезная мужскому организму. – Я чуть не ляпнул «особенно постаревшему», но вовремя остановился. Поймав заинтересованный взгляд, я шустро достал из портфеля бутылочку женьшеневой настойки.
Вот так! Выпили по столовой ложке – а по жилам как огонь побежал!
– Если не секрет, Костя, а как вы попали на это сборище? Ранее я вас не видел…
В течение вечера, временами отвлекаясь на окружающую среду, я сумел рассказать Александру Васильевичу о делах своих скорбных, выкладывал не всю правду, конечно. Собеседник слушал внимательно и, уже когда прощались в вестибюле, отвел меня в сторону:
– Вот что, Костя, завтра в полдень к вам заедут, передайте с курьером свой доклад. Не сомневайтесь, его прочтут и оценят на самом верху. Да, еще… – тут Александр Васильевич стеснительно улыбнулся: – Пришлите, если вас не затруднит, флакончик напитка, которым вы меня сегодня потчевали…
Буренко не поехал со мной. Вообще он на удивление быстро освоился в коллективе. Оказавшись в компании товарищей по оружию, он замечательно быстро забыл о недавнем отравлении и в скором времени нализался. Кое у кого душа требовала продолжения банкета, и четверо сослуживцев вместе с моим начальником разместились в служебном автомобиле, и машина, дважды азартно прогудев, скрылась, свернув на Неглинку. Мне это было на руку. Следовало, не привлекая внимания непосредственного начальства, до утра отредактировать доклад Аристова. Лидия Тихоновна не посмела распорядиться совместно нажитым имуществом, и дома меня ждала печатная машинка.
Последний лист доклада был напечатан, когда за окном забрезжил тусклый зимний рассвет. С чувством глубокого удовлетворения и спокойной совестью я улегся и проспал до самого обеда. Проснулся от громкого стука в дверь. Вместо ожидаемого курьера в дверь ломился мой начальник.
– Привет, – хмуро заметил он, вваливаясь в комнату и отряхивая снег с шинели прямо на пол. Станислав Николаевич страдал с похмелья, был небрит, и озабоченное выражение, казалось, навсегда поселилось на его лице. – Ты это… короче, Костя, я переселяюсь в ведомственную гостиницу на Льва Толстого. В случае чего, найдешь. Вещи я пока оставлю у тебя. Неудобно, сам понимаешь, с таким багажом там светиться. Только бельишко да бритву прихвачу.
Он быстренько покидал в портфель вещи, набил под завязку фибровый чемодан дальневосточными деликатесами и уже на выходе задержался:
– Завтра меня вызывают на ковер к товарищу Ягоде[41]. Надеюсь, за меня замолвят словечко, и дело не дойдет до Особого совещания[42]. А насчет твоей деятельности я давно составил рапорт. Не ссы, Костя, твою службу на Дальнем Востоке я охарактеризовал только с положительной стороны.
Курьер появился через полчаса после ухода Буренко. Предъявив удостоверение сотрудника дипломатической (!) службы при Совете народных комиссаров. После предъявления таких корочек я безропотно отдал ему в руки свой доклад. Мне посоветовали ожидать ответа не менее трех дней, после чего курьер скрылся, оставив после себя запах дорогого одеколона.
Поздно вечером придя в свою одинокую, холостяцкую квартиру, перед сном я, как ни устал, но все же заставил себя прочитать опус, предоставленный мне этим милым юношей.
