— Да ты, считай, повышен. Хоть дерьмом перестанешь всяким заниматься.
— А чем я буду заниматься? — спросил я. Не, ну, без наивняка, я примерно понимал. Но мне хотелось послушать ответ Олега Боксера.
— Реальными делами, — сказал Олег Боксер. — Все, на телефоне сиди. До созвона.
Слова Олега Боксера очень глубоко запали мне в душу, поэтому я просидел еще полтора часа на одном месте, пока он не отзвонился мне.
— Собирайся, в Балашиху поедешь. Там тебя ждут.
Он продиктовал мне адрес, который я записал на ладони.
— Кто ждет? — спросил я.
— Мужика Гриша зовут.
— Понял.
Я положил трубку. Надо бы собирать вещи, вот что я подумал, но так влом было, если честно. Я упал на кровать и стал смотреть в потолок. Пришел Горби, лег мне на грудь и принялся мурчать. Я тогда подумал: еб твою мать, какой же ты котик у меня хороший, как повезло мне с тобой.
Говорят, коты всегда ложатся на больное место. Если так, то Горби все правильно угадал — сердце мое было больным.
Ну и все, крыло меня, наверное, еще часок, а потом я осторожненько ссадил Горби на кровать, он раскрыл блестящие глаза, глянул на меня.
— Все, — сказал я. — Спасибо, братан. Пошли собираться.
Я знал, что это место проебано, что я прощаюсь с ним навсегда, и понятно было, что я стану скучать. Не, ну, без вопросов, в такой напоенной светом, как старая картина, комнате я больше не просыпался никогда в жизни.
Я собрал свои пожитки, взял своего кота, завернув его в куртку, чтобы уберечь от дождя, оставил баблос хозяйке за весь следующий месяц и вышел из квартиры. Я еще глянул на обитую дерматином дверь, словно как-то я мог проснуться неделю назад и исправить все свои нынешние ошибки.
Горби сидел спокойно, рубил, что дела у нас с ним плохи.
— Интересно, — сказал я, поцеловав Горби в ухо. — Гриша этот, он животных любит?
Горби мяукнул, потом зевнул, обнажая острые, похожие на толстые иголки, зубы.
Я поскреб по дерматину на двери — на удачу, ну и пошел вниз. Сердце у меня разрывалось, но как-то беспредметно, скорее, даже от всего на свете, чем от чего-то конкретного.
В машине я тоже сидел долго, пялился на россыпь золотых окон. Мое было черным.
— Ну, лады, — сказал я. — Кончай херней страдать.
И я кончил страдать херней, завел машину и поехал в глубокую подмосковную ночь.
Дорога ложилась под колеса ровно и классно, ночная поездка меня даже маленько успокоила. Нет, я и заебался изрядно, но в то же время как-то пришел в себя. Горби стоял на заднем сиденье, уперся передними лапами в окно и смотрел, как выглядит мир за пределами квартиры. Иногда он растерянно мяукал.
— Да, — сказал я. — Я тоже ничего не понимаю тут. Только не обоссысь, я тебя умоляю.
Врубил радио, то и дело крутили песню про плачущую в автомате девушку и ее зябкое пальтецо, я ее даже выучил, хотя она мне вообще не нравилась. Ночная Москва сверкала, дождь превращал ее в зыбкое видение, а из-под колес моей машины вырывались брызги грязной воды, доходившие в своем полете до самых окон. В целом-то, красота, разве нет?
Москва, я верил, это лучший город Земли. Верил не только потому, что этому меня учили в детстве, а еще и оттого, что я заценил уже большое сердце Москвы. Ну, серьезно, мог бы уже мертвый где-нибудь лежать, а я жил тут, в золоте и в грязи, и это делало меня счастливым, и, в самом деле, немножко поднимало настроение.
Я закурил, дым поплыл по салону.
— Ну, спецэффекты! — засмеялся я. — А, Горби! Будем жить! Будем жить!
Ну, пока не придумали ничего лучше, чем жить. А потом не будем, потом ну его нахуй.
Дорога в Балашиху показалась мне невероятно долгой. После выезда из Москвы удалось набрать скорость, и я, вместе с другими такими же полуночниками, несся по гладкому шоссе мимо строительных рынков, под воздушными мостами и навстречу далеким огням цивилизации. Мимо меня пронеслись кладбище, военная часть, кучка заброшенных домов, и я подумал, а как там Юречка. Подумал, что вовсе ему не позвонил, а надо было. Ну, он же брат мне, и я его люблю. Я же вообще во все это сунулся, чтобы им с матерью легче было, а они и не знают, куда меня все это привело.
Не, подумал я, потом позвоню ему точно. И матери позвоню, а то вдруг волнуются, как я там — в этой нашей Москве-красавице.
На одном из воздушных мостов шла веселая драка бомжей, один другого за ноги держал над бурлящим шоссе.
— Ну, эй! — я высунулся в окно. — А, ну, отпусти мужика!
Воздушный мост уже остался позади, когда до меня дошло, какой двусмысленной была моя команда. Отпусти мужика, значит, который над шоссе висит.
Заржал я, как конь, Горби даже испугался. Настроение у меня резко улучшилось.
Просвистев мимо доски почета Балашихи, я врубился, что адрес-то знаю, а вот городок — нет. Ночь была глубочайшей, то есть, прохожих почти никаких, а те, что есть, доверия не вызывают. Я кружил по лабиринтам из бетонных коробочек, высматривая названия улиц. Вот, думал я, Гриша обрадуется.
Одно было хорошо, я ехал туда, хер знает куда, но и оттуда, хер знает откуда. За спиной у меня тоже ничего не было, и это делало каждый шаг легким.
