Я объездил почти весь город прежде, чем за приземистым продуктовым магазином обнаружилась нужная мне улица, на которой я быстренько нашел нужный дом.
Это была красивая, высокая "пэшка" с просинью, я такие просто обожал. У нас в Заречном подобных гигантов не было, а тут — семнадцать этажей, выше птичьих гнезд, какая ж красотища.
Я вышел из машины, еще раз провел пальцем по дужке отломанного зеркальца, закурил.
Дом был красивый, высокий и статный, с благородно-синими полосами, в середине выдавалась, как бы выходила из здания, полоса окон, и это придавало дому сновидные, нереальные очертания. Горело одно окно, этаже, скажем, на седьмом.
А мне нужно было на семнадцатый, все, как я мечтал.
Докурил, кинул сигарету в лужу, где сверкали на черном полотне воды небесные звезды. Так-то красотища, конечно, она везде. И в огромных, доисторических очертаниях многоэтажек красотища эта имелась тоже, даже не особенно скрывалась.
Я вернулся за вещами, за Горби и пошел в гости к человеку, которого и не видел никогда. Ну, как в гости. В общем-то, Олег намекал, что надо у него пожить.
А, может, Олег Боксер стебался надо мной в очередной раз, и не живет на семнадцатом этаже никакой Гриня, а дверь мне откроет сухонькая бабулечка, которой тяжело спускаться вниз, она меня пустит из жалости, а я буду таскать ей сумки с продуктами на семнадцатый этаж и носить ее на руках, когда сломается лифт. И будем мы жить-поживать да добра наживать.
Я как раз представлял себе эту бабулечку (в платочке и с сережками в форме листиков, почему-то), когда вышел из прокуренного лифта. Нажал на звонок я уже практически поверив в свою историю. Дверь мне открыли не сразу, и я уже почти решил валить домой. Ну, ночью покатался, беды не будет, подумал я, наоборот отвлекся, размялся. Спасибо тебе, короче, Олег Боксер.
Я сделал шаг назад, и дверь вдруг распахнулась. На пороге стоял здоровый, обритый налысо мужик в наколках. Черты у него были грубые, резкие, будто лицо его было выдолблено из камня херовеньким таким скульптором. У него был крупный, не раз ломанный нос, мясистые губы, небольшие, круглые глаза с толстыми нитями сосудов, покатый, серьезный лоб неандертальца. Он обнажил в улыбке подгнивающие, темные зубы, протянул мне руку с синюшными перстнями и наколкой "Север". Слово это короновало восходящие солнце с длинными лучами на Гришиной руке.
— Васек? — спросил он, и сразу вдруг изменился. Лицо его стало обаятельным и светлым, просияло добротой и искренней радостью. Светло-голубые Гришины глазки сверкнули, и я как-то сразу понял, что человек он приятный, несмотря ни на что.
— Ага, — сказал я. — Ты — Гриша? Очень приятно.
— Гриня Днестр, — с гордостью представился он, ощутимо сжав мою руку, я улыбнулся.
— Ну, классно. А у меня нет кликухи.
Он махнул рукой, отступил, позволяя мне войти в коридор, и закрыл за нами дверь. В квартире пахло сигаретами, бухлом и квашенной капустой. Гриня Днестр сказал:
— Нам с тобой работать еще, пошли знакомиться.
Тон его не подразумевал отказа. Я, с одной стороны, устал, а с другой — спать мне было совсем неинтересно.
Гриня выглядел бодрым.
— Разбудил тебя? — спросил я.
— Да не, — ответил мне Гриня, причем вполне доброжелательно. — Да все в ажуре, не парься. Я чутко сплю, просыпаюсь бодрый даже от пяти минут. Организм такой.
Не было в Грине тюремной ожесточенности, ни грамма. Я положил вещи, выпустил кота.
— Животина у тебя хороша! — сказал Гриня Днестр. — Пожрать ему сейчас соорудим.
Он не то что не спросил, какого хера я привез кота, а даже как-то обрадовался ему. Несмотря на то, что Гриня Днестр в общей сложности отмотал десять лет за разбой и причинение тяжких телесных, такой своеобразной тюремной настороженности, волчьей натуры в нем не проявилось. Он был доверчивый, как ребенок и по-своему, вообще-то, добрый.
— Чего он жрет-то? — спросил Гриня. — Шпроты жрет?
— Не, — сказал я. — Ему вредно. Кефир есть?
— Вроде.
Мы с ним стояли над котом, Гриня смотрел на Горби с умилением. В конце концов, сказал:
— Хорошо, что ты его привез. Животина в доме это к счастью.
— Ну, да, — сказал я. — Этот точно к счастью, без вопросов вообще.
Гриня жил в небольшой, но вполне уютной двушке. Все здесь было устроено скромно, зато с умом, не было разъебанности Олеговой квартиры, наоборот, во всем имелся какой-то скрытый порядок, показатель Гришкиной стабильности.
Гриня был, словно камень в море, какие бы волны ни били его, он оставался на месте, его лишь слегка обтачивали события его жизни, но так, без фанатизма, и он во многом оставался все тем же веселым пиздюком, о котором любил рассказать историй.
Мы сели за стол, Гриня сунул в морозилку водку, достал из холодильника селедочку, икорку и шпроты — рыбу он вообще любил.
Вещи вокруг были добротные, хоть и простые — ЗИЛовский холодильник не пах сыростью, не сильно гремел и был начищен, на потолке висел простой белый плафон с лампочкой, по полу не путешествовали комки пыли. Гриня привык содержать себя в чистоте и скромности, это было видно.
Суть да дело, и Гриня вытащил из морозилки водку, разлил по рюмкам, подтолкнул одну мне.
