— Ну, — сказал он. — Рассказывай.
Я почесал башку. Не очень-то я понимал, что рассказать этакого. Ну, тут уж или все, или ничего, правда же?
Гриня подцепил вилкой шпротину, отправил ее в рот, поймал каплю масла у самого подбородка и воззрился на меня своими почти светящимися в темноте глазами.
— Ну, — сказал я. — Короче, нечего особо рассказывать. Жил. Родился. Почти умер.
Тут Гриня заржал.
— Вот, это уже интересно, это уже история! А ты говоришь рассказывать нечего!
Ну, по итогам, мы проговорили до самого рассвета. Я ему все рассказал, а Гриня даже мне пизды не дал, что я наркоман, а только кивал, присвистывал и говорил иногда:
— Бля!
Слушателем он оказался отличным, реально ему было интересно, что со мной такое происходило в этой жизни. Мне кажется, я никому особо не был интересен, а вот Гриня, он думал, видать, что это остросюжетный роман у меня, а не жизнь.
И я, вдохновляясь его взглядом, рассказывал все лихорадочнее, все смешнее, в какой-то момент встал и начал прохаживаться по кухне, тогда Гриня следил за мной, как за теннисным мячиком, мечущимся по полю, его взгляд тут же пустился по моим следам.
Крутота, короче, без вопросов, такой он мужик мировой.
Потом я начал расспрашивать его. Гриня сначала говорил неохотно, потом разболтался. Житуха у него была та еще. Родился Гриня в Дубоссарах, семья у него была славная вообще-то, мать и отец заводские, выпивающие, но не прям жестко. Гриня в семье был старший ребенок, кроме него имелся брат на четыре года младше. В десять лет мальчонка утонул, причем как-то Гриня был в этом замешан по его мнению. Короче, мелкий его обожал, просто от Грини фанател, он такой лошара был сам по себе, неловкий, а Гриня — ай да молодец. В общем, брательник за Гриней таскался всюду, а четыре года разницы это огого. Как-то они пошли купаться в бурном Днестре, Гриня, его товарищи и его брательник. Они далеко заплыли, а мелкому с ними тусовать запретили и наказали плескаться недалеко от берега. А дальше — судьба. Он поранил ногу и сам этого не заметил, потерял сознание и пошел ко дну. А Гриня, который веселился с друзьями, к нему просто не успел.
Короче, после этого у Грини крыша-то поехала чутка. В какой-то дворовой драке он пацану башку разбил так, что ему металлическую пластину в основание черепа вставляли. Ну и пошел по малолетке. А как вышел, знать не знал, что ему в жизни делать. Ну, и жиманул у мужика часы "Победа", угрожая ему кухонным ножом.
Дальше опять на зону. Романтика, короче. Гриня, с пьяными соплями наперевес, признавался мне, что и часы-то не хотел. Хотел обратно в тюрячку, где все понятно. Где порядок.
Не любил Гриня хаоса, и никак не мог с ним свыкнуться и смириться.
Потом вышел опять, а страна уже другая, и так ему тоскливо стало, сама жизнь не мила. Когда в Приднестровье заварушка случилась, он даже поучаствовал, бил сук румынских и все в этом духе.
— Тогда, — сказал мне Гриня. — Я был счастливым человеком, я защищал людей, и они меня любили. Я бы никому не дал их обидеть.
Но война закончилась, а пустота какая-то в душе осталась. Гриня вроде как даже что-то геройское совершил, и я ему верю. Такой человек, он, честно, может быть героем. Он может жизнь отдать за того, кому она нужнее. Оттого, правда, что есть после войны стало резко нечего, Гриня подался на заработки в Москву.
Но, так вышло, делать он ничего не умел, даже торговать. В итоге, нанялся бычком к предприимчивым парням, сначала челноков тряс, потом коммерсов, а вот повысили недавно. Теперь и жизнь хороша, и жить хорошо, ясное дело.
Про работу Гриня говорил так:
— Дорога до места, плюс само дело, оно на десять минут максимум, и весь день свободен. Очень удобно.
— Ну, — сказал я. — Так дело-то само в чем?
Я знал, ну, бля, а как тут не догадаешься? Но мне хотелось это от кого-нибудь напрямую услышать, добиться.
Гриня сказал:
— Да сам все понимаешь.
Никто не мог мне сказать того, что я хотел услышать. Все они изворачивались змеями ебучими, чтобы не назвать вещи своими именами. Никому не хотелось говорить прямо, потому что, если как-нибудь в обход скажешь, то будто это все и не по-настоящему.
Сентиментальные, суеверные люди. Как никто.
Но Гриня мне прям понравился. Он был приятный, веселый, добродушный дядька, где-то внутри он хотел быть только героем, но так уж вышло. А кто не хочет ничего? Я тоже хотел чего — умереть, вот. Но так уж тоже вышло.
Гриня, он еще говорил как-то открыто, располагающе, не ботал по фене, как чиканутый, разве что отдельные словечки у него проскальзывали, словно бы случайные.
С Гриней мы проговорили до рассвета, потом он, ошалевший от водки, лихо переваливающийся, но все равно добродушный, уперся в комнату, а мне сказал, что я могу спать на диване.
