Дорога казалась бесконечной и пустой, мы гнали все быстрее, и стерня, присыпанная снегом, превратилась в сплошное смазанное пятно. Нельзя было позволить нашим клиентам оторваться, их нужно было нагнать, пригвоздить к обочине, причем желательно до первого поста с гайцами. Нет, эти вопросы тоже решались, но херово.
Гриня прекрасно умел обращаться с тачкой (а для этих дел мы брали внедорожник, черный "Джип Чероки", гордость Смелого, которую он доверял только Грине), но ход погони был таким стремительным, что нас все равно кидало из стороны в сторону. Обычно от такого рода поездок оставалась на память парочка сочных синяков.
— Давай, давай, давай, братан! — крикнул я, когда мерс, взвизгнув колесами, рванул с дороги в поле, все в жесткой щетке стерни. В животе у меня потеплело, я заулыбался во весь рот. Это, значит, как когда загнанное животное вдруг забегает в реку, и у него нет в тот момент страха утонуть. Оно больше всего на свете хочет оторваться от погони, готово на что угодно и уже ничего не понимает.
— Ссыкуны! — заржал Саня Кретинский.
— Ка-а-а-айф! — протянул Серега. Мы перехватили автоматы, я потянулся открыть дверь.
— О, Васька Автоматчик, — сказал Смелый. — Рвется в бой, как всегда!
У меня уже, если честно, слюнки текли.
— Подожди, подождите, — степенно сказал Гриня. — Не все пока.
Мерс еще рвался вперед. Казалось, что сама машина — живое существо, что ее двигатель (аналог сердца, значит) должен биться об капот сумасшедшим образом. Когда, наконец, мы отогнали их к лесу, и машина развернулась к нам, словно готовая напасть крыса, даже фары показались мне испуганными глазами.
Я подумал: для меня это рутина, а для кого-то началась самая важная история в жизни. Ну, то есть последняя.
— Окно! — крикнул Смелый. — Не выходить пока!
Это была команда мне, как самому желающему, и как тому, кто сидел рядом с Гриней, я высунул автомат в раскрытое окно и открыл огонь. На руку мне падали снежинки, ласковые, они тут же таяли. Красиво вообще — черная кромка леса, черный, блестящий мерин, пустынное, заснеженное поле, где в проплешинах проглядывает золотистый остаток лета.
Взметнулись с карканьем вороны, как в первый раз, когда я стрелял из автомата по стволам деревьев. Лобовое стекло покрылось мелкими трещинами, часть его лопнула, и я увидел, как дергается водитель. Наверное, я попал ему в голову, это могло вызвать что-то типа припадка, а, может, в легкие, и он так пытался вдохнуть. Ну, кто его знает?
Из машины высунулась бледная рука в рукаве черного пальто.
— Пистолет, — заржал Саня. — Во, суки, дают!
Пуля вылетела в нашу сторону, но просвистела мимо, а я снова дал стране угля.
— Тыщ-тыщ-тыщ! — приговаривал я, а ребятки на заднем сиденье что-то шутили про Васю Автоматчика.
— Тыщ-тыщ-тыщ!
Рука в кровавом сиропчике снова скрылась.
— Охранник, думаешь?
— Да хуй знает.
Смелый хранил загадочное молчание.
— Ну, минус один, — сказал я. — Там еще двое. Второй тоже может при волыне быть, если что.
— Понял. Все, выходим!
Я перезаряжал, а ребята уже высыпали из машины и поливали мерин автоматными очередями.
— Все веселье без меня, как всегда! — рявкнул я, Гриня усмехнулся с несвойственной ему жесткостью.
Я вылез следом. Стекол в машине уже не было.
— А приколитесь, что будет, когда у всех станут броники, — засмеялся Серега Ромео.
— Тогда и нас заменят машины, боевые роботы, — сказал я. — Или будем взрывать.
Такой был восторг, автоматная очередь, как лучший в мире оргазм. Тачка выглядела разъебанной, полопались фары, окна, пулевые отверстия сделали из сияющего мерина уродливый мусор.
Мы смеялись, вдруг рука с пистолетом высунулась снова. Я и не думал, что там еще есть кто живой.
Попали не в меня, поэтому я засмеялся громче, продолжил палить, пуля отшибла палец, пистолет выпал.
Потом я заметил кровь рядом со своей ногой, на снегу она была невыносимо яркой, как гуашь в детстве.
— Хуя, — сказал я, первым делом подумав, что ранили меня. Оборачиваться времени не было.
Серега Ромео снял еще одного парня, он тоже высунулся с пистолетом, руки у него дрожали, и он, дурила, почти до пояса вылез, пара пуль попала ему в шею, и он повис.
— Сейчас, братва, — сказал Смелый. — Все будет.
Я знал, что это значит. Любил Смелый размах, кутеж.
— Разойдись! — рявкнул он, и мы упали в разные стороны, давая ему выстрелить из гранатомета.
Я привычно зажал уши, рвануло так, что барабанные перепонки все равно проняло, и все проняло до самого мозжечка. Я крепко зажмурился, уткнув лицо в жесткий, царапающий кожу снег. Мир сотрясся. Взрыв, затем еще один — это мерин уже сам, и вот передо мной высокое пламя погребального костра.
— Красотища, — сказал я. Очертания мерина потерялись в красном золоте огня. Вокруг истаял снег, обнажая острую стерню, он все отступал от пламени, отползал в ужасе, пока не образовался круг лета посреди зимы.
Мертвого парня, которому Серега Ромео прострелил шею, из тачки выбросило, он валялся на снегу, раскинув руки, ноги у него были в мясо, а вот лицо — почти нетронутое, совсем еще даже мальчишеское, как я видел.
