Тут я обернулся. Саня Кретинский лежал на земле, в груди у него была аккуратная дырочка. Я посмотрел на пятно крови рядом с моим следом.
— Блядь!
Ну понятно, с него натекло.
Серега Ромео наклонился к Сане, посмотрел на рану, прижал, на всякий случай, пальцы к его шее.
— Все братуха, по ходу, — сказал он.
— Ну, да, — сказал я. Треск костра глушил слова, словно они вообще ничего не значили. Гриня Днестр высунулся из машины.
— Чего там Кретинский?
— Да сдох, — сказал Смелый. Днестр досадливо цокнул языком. А я смотрел на Саню Кретинского, не великого ума человека, конечно, но все равно довольно приятного, и мне было его жалко. Это я помню — руки он раскинул почти так же, как тот мальчишка, вылетевший из дорогущей тачки. И лица у них казались мне похожими. Никакой даже не было разницы.
Саню Кретинского мы сунули в багажник.
— Надо мать его набрать, — сказал Гриня.
— Набрать, мать его, — заржал я, и Серега дал мне подзатыльник.
— Крышей поехал, баклан, у тебя кореш умер.
Но мне реально было его жаль. Было, было.
Когда вместо Сани Кретинского появился Вадик Лавренчук, я вдруг понял, что и сам тут вместо кого-то мертвого. И кто-то будет вместо меня, когда я умру. Ощущение интересное, надо сказать. Текучка кадров.
Вадя Лавренчук был мрачный чувак, мой ровесник, но выглядел старше из-за того, что адово много пил. Был он, что называется, винегретчик — мешал наркоту с бухлом, от этого, а, может, от гепатита С, которым он разжился, цвет лица у него стал желтый, как у страниц старой книги. Вадик отличался огромным носом и огромной ненавистью ко всему человечеству, но мне он понравился сразу. У нас, как мне кажется, был сходный взгляд на жизнь. Вадик говорил:
— Жизнь — дерьмо полное.
Я был с ним согласен, но не понимал, отчего бы не взять от жизни все, даже если состоит она, по большей части, из говна. Есть ведь меньшая часть, а? У меня сразу к нему возникли покровительственные чувства, хотя Вадик справлялся отлично. Вроде как, он тем же самым и занимался, только в другой бригаде.
Говорил Вадик мало, смотрел злобно и только исподлобья, но приказы выполнял спокойно и без суеты.
В то же время в нем что-то было такое, мне приятное, обаятельное.
— Ну, как ты? — спросил я его однажды после дела. — Обжился? Нормально тебе, Вадичка?
— Ты что, пидор, что ли? — спросил он. — Тебе какая разница, как мне?
Я аж опешил.
— Да не, — сказал я. — Добрый просто.
Вадик нахмурил брови, глянул на меня с недоверием.
— Человека сегодня мочканул? — спросил меня Вадик.
— Не без этого, — ответил я, улыбаясь. Мне уже чисто из спортивного интереса хотелось найти с ним контакт.
— Тогда какой ты добрый? — спросил Вадик, посмотрев на меня ясными, голубыми глазами, неожиданными на этом непропорциональном, изможденном лице.
— Слушай, — сказал я. — Ты всегда такой сидишь, ну, знаешь, мрачно бухаешь, и все такое прочее. От тебя слова не дождешься.
Вадик закурил, не предложив мне сигарету. Дело было дорогущем рестике, Смелый с Серегой вместе щипали официантку, Гриня заснул в лобстере, а Вадик вот ни к еде, ни к бабе даже не притронулся.
— Урод ты, — сказал мне Вадик. — Вот ты кто. И я урод.
— Это да, — сказал я. — Согласен с тобой.
Я плеснул в шампанское водяры, покрутил бокал с видом опытного сомелье.
— А? — спросил Вадик, от неожиданности одна его бровь устремилась вверх. Я вспомнил Маргариту Леонидовну.
— Согласен, говорю тебе. Люди вообще все уроды.
Я оттянул от Грини тарелку с лобстером, принялся отрывать кусочки белого, сочного мяса.
— То есть, человек, которому убить другого человека, все равно, что подтереться, будет мне говорить, что люди — уроды? — уточнил Вадик. Я залповым выпил свое "Северное сияние", закусил лобстером.
— Как вид, — пояснил я. — Поэтому их не жалко.
Вадик скривил губы.
— Не жалко их тебе, потому что скотина ты.
— А ты? — спросил я.
— И я скотина. Только прикрываться этим не надо, понял?
— Да ладно тебе, братан.
— Я тебе не братан, — ответил мне Вадик, снова вперившись в меня взглядом.
Я б мог взвиться, начать, там, в стиле Сереги, мол, что ты попутал, все дела, берега совсем потерял, пойдем выйдем, но я сказал:
— Блин, ты извини, кроме шуток. Я реально иногда бываю очень тупой, ну и тяжелая это работа, какое-то сердце плохое становится. Как-то я это цинично сказал и неправильно.
Теперь обе брови Вадика поползли вверх. Он взял бутылку спирта "Рояль", плеснул себе в рюмку, разбавил водой из графина.
— Странный ты. Я думал, ты из живчиков.
Слово "живчик" Вадик выплюнул с презрением, и я так и не понял, что он под ним подразумевал.
— Ты, кстати, — сказал я. — Вместо хорошего пацана тут. Он был нормальный, контактный, поэтому тебе тяжко придется с таким характером у нас.
— Типа проучить меня решил?
Он усмехнулся, причем так странно, резко, конвульсивно, как по неврологии, вздернув одну сторону рта.
— Не, — сказал я. — Переживаю, на самом деле. Ну, как тебе тут будет. Лобстера хочешь?
Тут Вадик как заржет.
— Да ты внутри хороший парень, — сказал я. — Уверен просто.
— А ты внутри плохой? — спросил он. Но Вадику было не сбить меня:
— Тебе тяжело сходиться с людьми, это нормально.
