Уж если Юречка, вечный мамкин подпевала, считает ее странной, то мать, вестимо, дала стране угля.
— Ну, никак не могла вспомнить, как папино отчество.
— Ну и ладно, — сказал я. — Я тоже не помню. Слушай, а если бы я оказался в Чернобыле, то радиация пробралась бы в мои кости и стала бы ждать, и я бы ничего не почувствовал, а потом мое тело бы разрушилось, и кожа бы клоками слезла?
— Я же говорю, — сказал Юречка. — Что нет.
— Ладно, спасибо.
И все равно было жутковато.
— Вась, иди спать, нечего тебе полуночничать. Ты нервный.
Я улыбнулся, чуть не расплакался.
— Ты лучший брат вообще.
— Хорошо, что не браток. Сейчас криминала много, смотри не вляпайся никуда.
— Будет сделано. Спокойной ночи.
— Спокойной.
Я положил трубку и еще какое-то время стоял в коридоре, слушая стук веток о кухонное окно.
Утром Гриня неожиданно вышел меня проводить. На улице была слякоть, под утро прошел дождь, и мне, не выспавшемуся, тяжело было даже думать о том, как я пойду в этот холод. Мы с Гриней стояли в коридоре, и я сказал:
— Скоро приеду.
А Гриня сказал:
— Подожди-подожди.
Он сгонял по-быстрому в свою комнату, вернулся и что-то положил мне на ладонь. Я глянул — иконка нательная с Божьей Матерью. По-моему, икона эта называется Семистрельной, там у Матери Божьей семь мечей в сердце. У деда такая на даче стояла. Мне в детстве эта икона казалась очень страшной, и так обидно было за эту грустную, добрую женщину, что она страдает.
Иконка была маленькая, золотая, с красивыми ажурными краями и невероятно точными деталями — даже рукоятки мечей были вырезаны так, что, казалось, их можно взять и вытащить из иконки, как иголочки.
Лицо Божьей Матери выражало печаль, но не боль. Я сжал иконку в ладони, золото нагрелось от моего прикосновения.
— На цепку повесь, — сказал мне Гриня.
— Да ты чего?
— Да ничего, — сказал он. — На вокзале цыгане рыжье продавали дешево, я думал на Новый Год тебе подарить, но сейчас нужнее. Она защищает.
Чуть помолчав, Гриня добавил:
— У меня у брата такая была.
Только брат-то все равно тю-тю.
Но в то же время рассентиментальничался я знатно, почти до кома в горле.
— Спасибо тебе, Днестр, братан, не забуду!
— Ну, что уж ты, как помирать собрался.
Попрощались мы хорошо, и умереть не жалко. А иконку повесил я на цепку.
Вадика мне пришлось прождать в Новогиреево два часа. Вокруг шумели торгаши, у ларьков тусовали пропившиеся бомжи, короче, компашка, конечно. Я выкурил пачку сигарет, стоя под пронизывающим ветром, а потом положил на Вадика хуй и пошел в кинотеатр "Киргизия", позырить, чего показывают. Сходил, по итогам, даже на какое-то кинцо про горы, но проспал его почти все, в сон начало клонить, как только я доел кукурузу.
Когда вышел, то сразу увидел джип Смелого, Вадик курил в машине. Я залез.
— Гандон, — сказал я. — Нормально вообще так опаздывать?
— Это я с тебя спрашиваю, — ответил Вадик со своим всегдашним дружелюбием. — Я тебя полтора часа ждал.
— А я тебя на хуй послал и пошел в кинцо. Хоть поспал.
Мы тронулись, и я закурил.
— Ты чего опоздал? — спросил я.
— Тебе еще отчитайся, — Вадик сплюнул в окно.
Вот ты сука, подумал я, классно мы с тобой будем тусить в зоне радиационного заражения.
Некоторое время мы молчали. Я подумал: это мы из Москвы еще не выехали, а какой у нас будет долгий путь. Тишина повисла невыносимая, тягомотная, как воздух перед дождем. Наконец, я спросил:
— Боишься?
Вадик посмотрел на меня особым взглядом, как на дебила, в общем, и я такой:
— Ну, радиации.
Я ему улыбнулся со всем очарованием, но Вадик сказал только:
— Нет.
— Ладно, — ответил я. — А вот мне стремновато. Я имею в виду, радиация же. Страшная вещь. Можно заразиться ей, как болезнью. Яйца опухнут, кожа будет слезать клочьями, и будет мясо под ней, и все такое.
— Твою мать, — сказал Вадик. — Почему именно ты?
— Не знаю, — сказал я. — А почему именно ты? Судьба, наверное.
— Я не в этом смысле.
— А в каком?
Но Вадик не ответил. Врубил радио на полную громкость, так что у меня уши заболели от визгов Лады Дэнс про девочку-ночь. Вадик вдруг как затянул:
— Baby tonight, я baby tonight! Девочка-ночь меня называй!
Я сначала так охуел, что рта раскрыть не мог, а потом заржал на всю машину. Вадик вдруг глянул на меня и криво усмехнулся. Я тоже запел, и это было реально весело.
Потом, правда, мы молчали полтора часа, ровно до того момента, как заехали в какой-то замкадный городишко: купить продовольствие.
— Дело нехитрое, — сказал я. — Ящик тушла, оно в банках и не заразится. И ящик, скажем, кильки в томате.
— Нормально, — сказал Вадик, и мне даже показалось, что мы подружились. — И ящик водки.
— Ну, куда ж без этого?
— Чтобы спастись от радиации, — сказал Вадик. — Надо пить. Причем именно водку. Спирт выводит радиацию.
Закупились, погрузили все в машину, к лопатам и оружию.
— Главное, чтобы на границе не шмонали, — сказал я, расслабившись, но Вадик снова стал мрачный придурок.
