Тоска во всем там царила страшная, нечеловеческая (ну, тут вообще всему не до человека было), я имею в виду, стоял я как-то, усталый, посреди поля, заросшего высокой травой, и глядел в небо, а по нему клин журавлей, и я крикнул им:
— Э-э-э-э-эй!
И казалось, что они отозвались этим своим курлыканьем, или что у них там. Клин прорезал небо над моей головой и исчез там, куда я уже не смотрел. И осталось пустое небо, пустое поле. Но все было в то же время живо, наполнено звуками. Вдруг из норы под моей ногой выглянула мышка, вспугнутая моим криком, она пробежала по моему ботинку и пустилась наутек в гущу травы. Маленькая рыжая мышка. Меньше моего пальца.
— Ну-ну, — сказал я. — Не боись. Я тебя не трону. Я здесь за одним человеком конкретным.
Вдали по полю проскочил зайчик, настоящий, живой, он меня совсем не боялся.
Я пошел к нему, ноги у меня заплетались. Бухой я был в жопу, пили мы, как кони, чтобы изгнать радиацию. От того, как мы пили, мозги совсем сварились, мы едва соображали, а у всех предметов была аура света, как у святых.
— Тихо, — сказал я. — Тихо-тихо.
Я попытался добраться до зайца, но запнулся обо что-то, может, об корягу какую-то, и пропахал поле носом. Так и лежал, хотя Вадик сказал, что радиация тем сильнее, чем ближе к земле.
Ничего, подумал я, водка поможет.
Перевернулся с трудом, а в небе еще один клин журавлей, и трава надо мной, словно водоросли на дне моря, такая высокая, что по бокам вообще ничего не видно. Был бы я маленький и много лет назад, такая бы у меня была колыбель. Ведь крестьянки, они же в поле детей укладывали. Наверное, для ребенка трава и кажется такой высокой.
— Васька-а-а! — крикнул Вадик. — Васька-а-а-а Автоматчи-и-и-ик!
— А? — сказал я, но Вадик меня не услышал. Так я и лежал, пока он меня не нашел, а как нашел, так пнул, но я боли и не почувствовал.
От водки в голове шумело, но в то же время, на каком-то этапе, все стало непривычно ясным, как перед умирающим, может. Ну, когда жизнь проносится.
А я знал — погибать буду, буду помнить эту пронизывающую осень в безлюдной, зараженной радиацией зоне. Одно из самых красивых мест, которые я видел в жизни, по серьезу.
Не рай, конечно, а, может, даже немного наоборот, но красиво же.
Человека тут было найти сложнее, чем ебаного оленя.
Мы, вдрабадан пьяные, ездили по деревням, парковались, выходили, держась друг за друга, и стучали в двери, которые, в большинстве случаев, проседали под нашими ударами, и никого за ними не было.
Иногда попадались старички, говорили они на суржике, да еще каком-то особо, по-старчески протяжном, так что мы не особенно их понимали. От денег они отказывались, бабло им было не нужно, но тушенку брали и кильку в томате. Хорошо, что мы, в итоге, по крупному закупились, пригодилась вся эта жратва.
У бабусь и дедусь почти все зубы уже повыпадали, не то от старости, не то от радиации. Бабуси любили петь песни, деревню с самоселами так и можно было опознать частенько — по дребезжащему старушечьему голоску, выводящему тоскливую песню (даже если она предполагалась веселой, одиночество свое дело делает).
Бабуськам тяжко было хоронить друг друга, поэтому при жилых деревеньках вырастали могилки.
Вообще люди тут жили скорее хорошие. Своеобразные, конечно, с припиздью, но, в целом, добрые, от одиночества, наверное. Жили близко к земле, за тридцать километров ходили за мукой, остальное все свое, по большей части. Много там сеять и жать на одного-то двух человек?
Жили с земли, как в старые добрые времена. У всех были опухшие ноги, у стариков и у старушек, может, от работы не по возрасту. Они просили нас помочь по хозяйству, Вадик, говнюк, отказывался, а я соглашался, если недолго.
— Дебил, мы же заражаемся, — говорил он мне потом. — Чем дольше мы здесь, тем быстрее сдохнем.
— Ну, сигарета тоже пятнадцать минут жизни отнимает, — сказал я. — Ты же куришь.
— Вот хуй не встанет, посмотрим, как ты потом всех тут клясть будешь.
Как-то увидели таджичек, они носили воду из колодца какой-то дрожавшей от старости бабусе. На фоне этого славянского пейзажа они, в своих цветастых платках, выглядели странно, словно кто-то сделал коллаж из журнала "Вокруг света". В ушах у них были огромные золотые кольца, еще более нарядные на фоне опустевшей деревенской земли.
— Это что это с ними? — спросил я. — Это их как сюда занесло?
Цветастые платки, рваные джинсы — наполовину матроны, наполовину девочки-подростки, они журчали на непонятном нам языке.
— Да от войны же, — сказала бабуся.
Потом я натаскал воду для бани вместо девок, и мы с Вадиком пошли дальше, как бестолковые странники, и места нам нигде не было, хотя все нашему появлению радовались — все же новые лица.
По водке мы угорели знатно, на ногах едва держались, поэтому периодически, чтобы протрезветь, я бил себя по щекам.
— Давай, Васька, — говорил я. Вадик этой хуйней не заморачивался.
