С хлопчиками, которые охраняли зону отчуждения, было сложнее, чем с хлопчиками, которые охраняли границу. Продержали они нас почти до самого рассвета, потом, все-таки, выдоив наши кошельки на восемьдесят процентов из ста, они нас выпустили. Мы были злые, как собаки, столько просидели на их сраном КПП, а они ни выпить не налили, ни пожрать не дали, короче, то еще гостеприимство.
Ребята настойчиво предлагали нам проводника (за отдельную плату, конечно), но мы их с таким предложением послали.
— Не, — говорил я. — Не, не, браток, мы сами разберемся, все нормально. Наше здоровье — наша ответственность. Светиться будем в темноте, пойдем в цирк работать. А, не, в цирк нельзя, там же дети. Будем кладбище ночами освещать.
Изрядно пьяный военный мужичок, крепенький разъебай лет этак тридцати, махнул рукой:
— Да их дело, Мить.
Вадик просидел как сыч все это время, вопросы решал я, хлопчиков пытался обаять я, я же платил деньги, в том числе из Вадиного кармана. Вадя только брови хмурил самым суровым образом. Так как ребят с оружием запугать нельзя, Вадик не исполнял вообще никакой функции.
Вышли мы, короче, вымотанные, сели в машину и, как во сне, проехали еще какое-то время. Потом затошнило (я сразу испугался, что от радиации, но на самом деле от бессонной ночи), и я остановил тачку.
— Эй, ты чего?
— А ничего, — сказал я и вышел из машины. Вадик сказал:
— Так нельзя же без надобности выходить. Сказали же.
— А мне можно.
Что бы нам там ни сказали, и как бы я ни боялся, чего я в жизни не умею, так это исполнять предписания.
Я тогда сразу понял, почему все ж таки тут граница строже, чем у России с Украиной. То есть, понятное дело, нехуй шароебиться по зараженной радиацией местности, но кроме того кое-что было. Граница между зоной отчуждения и обычной человеческой Украиной была совсем другого уровня, достойная самой лучшей защиты. Это была граница между нашим миром и каким-то совсем другим, миром без человека и без всего такого, что с ним связано, без грязи этой, без ненависти, но и без любви.
Красотища это была неописуемая, но чужая и далекая, словно на другой планете, только похожей на нашу. Я стоял перед этим новым миром, и мне было реально страшно. В нем я казался себе таким маленьким.
Природа буйствовала без человека. Трава вымахала по пояс, покосившиеся под напором земли столбы электропередачи с оборванными проводами грозились вот-вот упасть. Деревья росли тесно друг к другу, кучно, никто их не вырубал, никому они были не нужны, а потому жили и жили, и леса делались все гуще. Ничего странного в этой природе не было. Обычный наш лес, обычная наша трава, колоски, которые жуешь в деревне, тоже росли — грызи не хочу, да только отравлены они.
В этом, наверное, и была главная торжественность, главная необычайность этого места — в том, что оно мне больше не принадлежало. Я имею в виду: ни мне, ни кому либо другому на Земле из людей.
Совершенно ничья, совершенно нейтральная зона.
Я покурил и окурок почему-то не выбросил, забрал с собой и кинул в бардачок. Не хотелось здесь мусорить, у меня появилось к этому месту какое-то языческое почтение.
Я открыл багажник, достал из ящика бутылку водки, отвинтил крышку и сделал долгий, горький глоток. Должно было изгнать радиацию. Я снова залез в машину, и Вадик тут же отобрал у меня бутылку, отпил.
— Ох, ебать, ты светишься уже, небось.
— В темноте увидим, — сказал я. Но, думаю, даже если б у меня потом нашли какую-нибудь лютую болячку, оно бы все равно того стоило, этот момент, когда я стоял и курил, глядя в белое небо, которое меня не знает.
Ну, вот, а дальше удивления было все больше. До самой Припяти мы так и не доехали, ну, какой дебил будет там прятаться. Да и не самоубийцы мы, если на то пошло. Короче, все эти заброшенные многоэтажки и раздавленные детские игрушки, забытые в спешке вещи — это мы не посмотрели. Ездили, в основном, по деревням.
Ну, как ездили. С дорогами творился какой-то пиздец, они сплошняком заросли, частенько просто прерывались, и нам приходилось пиздовать пешком.
Всюду был лес, он не кончался даже с началом деревень. Вообще можно было по следам кабанов просечь, пустая деревня или есть самоселы, я это быстро понял.
Где кабанов ходит много, там ловить точно нечего. Эти твари буйные, с человеком они не уживаются. Мы и сами их видели: здоровые лбы, очень агрессивные, побежали на нас две дуры такие, пришлось в воздух стрельнуть. И какой был выстрел — на весь мир раздался, на всю Землю как будто.
Все это зачаровывало — окна без стекла, ветки кривых деревьев, нырявшие в здания, просевшие фундаменты, обросшие толстым слоем мха заборы, трава, пробивавшаяся везде-везде.
— Как думаешь? — спросил я как-то. — А тут волки есть?
— Какие волки, Вась?
— Двухголовые, — засмеялся я.
— Дебил, — сказал мне Вадик, но по его лицу я видел — он заволновался. Каким бы ты ни был крутым мужиком, а что серенький волчок укусит за бочок, это в тебя с детства вбито.
