Лиза отколупала фольгу, обнажила пюрешку с томатным соусом и глянула на меня почти лишенными выражения, как у старушки, глазами. Она еще ни разу, с момента смерти Лары, не накрасилась и выглядела так, что сам дьявол не допер бы, что Лиза — блядь.
— Не знаю, — сказала она. — Я думаю, мы все правильно делаем с тобой. Лара бы сюда хотела. К папе.
— К папе и положим, — сказал я. — Надо будет только его поискать. Я про другое. Убила-то она себя зачем, тебе как кажется?
Лиза стала ковырять пюрешку вилкой.
— Ешь, ешь, — сказал я. — Ты ничего не жрешь. Надо есть.
Она оставила вилку стоять в пюре и потерла глаза. За окном висело черное небо, но звезд видно не было, только серую дымку облаков. Я в первый раз летел на самолете. Это оказалось классно только на взлете, потом сидишь себе и сидишь, а эта штука несется над землей так быстро, что кажется медленной.
— Не смогла в этом всем дальше, — сказала мне Лиза. — Устала просто. Знаешь, когда устанешь, иногда на все готов, лишь бы поспать.
— Ну, все, все, — сказал я. — Кушай.
В Мурманске оказалось, что предсказуемо, страшно холодно, и он был хорошо освещен, даже лучше Москвы. Уж, конечно, в условиях жуткой темноты полярной ночи, на свет не поскупятся.
— Ух ты! — сказал я, когда мы вылезли из такси, усталые после аэропорта, разогретые печкой в машине. — Мы за полярным кругом!
От моих слов отошел пар, хотя снега нигде еще не было, и в первый момент мне показалось, что в городе не так уж холодно.
— Пойдем? — спросил я. — На ледоколы смотреть? Когда все закончится.
Лиза кивнула и взяла меня за руку, совершенно по-дружески. В красной перчатке ее ручка казалась мне детской.
Мы первым делом поехали не в гостиницу, а к мамке Лары. Когда она открыла дверь, я чуть не расплакался. Лара была похожа на маму чертами, сложением. Я вообще-то сначала подумал, что это она, только постаревшая.
— Здравствуйте, — сказала Ларина мама. В руках у нее была папка с документами, за ее спиной носились дети, а, может, и внучки, две девочки лет шести-семи.
Ларина мама сказала:
— Извините, войти не предлагаю. У меня там девочки. Они не знают и незачем им знать.
Папку она протиснула нам, чуть ли не закрывая дверь.
— Подождите, — сказал я. — Лара убила себя.
— Я знаю, знаю, — сказала Ларина мама. — Еще раз спасибо вам.
Мы с Лизой остались стоять в полутемном подъезде. Сквозь маленькое окошко пробивался ледяной северный свет, пахло мусором и морем.
— Я понимаю, — сказал я. — Почему Лара себя убила.
А Лиза пнула дверь.
— Сука, — сказала она.
Похоронили мы Лару рядом с отцом. Отпевать ее было нельзя, друзей у нее тут не осталось, а мать не пришла, поэтому все быстро кончилось. Зарыли ее и все. И так споро работали мужики. Они ж не знали, на какой странице в моей жизни ставят точку.
Я решил сразу заказать эпитафию на надгробие, чтоб не жалеть потом, как с Антошей Герычем. Но что-нибудь настоящее я не мог из себя выдавить, было стыдно. Мне предложили список стандартных эпитафий, и я выбрал "голубка улетела", потому что это было хоть как-то связано с небом, которое Лара любила.
А надо было про северное сияние что-то, про ее любовь, про то, что жила она не зря, и если после нее ничего не осталось, то это только кажется.
Лара многому меня научила.
Мужики зарыли ее и ушли, а мы остались вдвоем перед новеньким надгробием. Бросили свои цветочки на новую горку.
Я сказал:
— Вот ты там теперь.
Под ее именем и годами жизни выгравировали волну. Я просил. Все ж таки, она муромчанка. Так ведь? Муромчанки они? Красивая волна получилась, хотя улетевшая голубка здесь была ни при чем. Нет, ну, можно море и голубя связать, Ной, опять же, но все равно как-то странно.
И я все об этом думал, о том, что это как-то странно. И не мог заставить себя думать ни о чем другом. Лиза плакала.
Внизу мы с ней подписались даже: "от любимой сестры и любящего мужа". Соврали, попросту говоря. Назвались перед Богом теми, кем для Лары никогда не были.
А снег покрывал черную, мягкую землю. Снежинки кружились в воздухе, и я смотрел на них, на этот их медленный полет. Почему-то от этого было легче.
Вечером в гостинице я пришел к Лизе в номер, сел на кровать и расстегнул штаны. Она все поняла, встала на колени, достала мой хер и начала сосать, профессионально, без эмоций. Мне очень хотелось отвлечься, но Лиза вдруг, с моим хуем во рту, расплакалась. И я расплакался. И ничего, короче, хорошего не вышло. Лучше б на северное сияние посмотрели. Говорят, оно в это время уже есть.
Утром, до отлета, мы успели съездить к Кольскому заливу. А это же почти море. До этого дня я море вообще ни разу не видел, но оно меня не впечатлило. Вода и вода. Ну, даже если соленая, как слезы, что это меняет?
Стояли большие корабли, черно-белые, серьезные, как гигантские пингвины. Вода шла мелкой рябью, блестела под бледным солнцем. На другой стороне покоились укрытые снежком холмы. Красиво, если вдуматься, и небо такое светлое, как глаза у Люси (и чего я вспомнил?). Но меня не вперло все равно, потому что мне было больно. Я все думал, а как далеко сейчас находится кладбище?
