— Бля, — сказал я, хлопнув себя по лбу нарочито больно (я же себя ненавидел, Господи). — Кошелек проебал.
Кошелек тут же полетел мне в лицо, я умудрился в своем удивительном состоянии довольно легко его поймать.
Уже на улице я заглянул в кошелек и увидел, что парочка купюр загадочным образом исчезла. Ох Смелый, Смелый.
Дома я первым делом ставанулся, чуть не кончив от облегчения. О, эта великая радость ни о чем не думать.
Я предполагал, что спать у меня не выйдет никак, но все равно, просто на всякий случай, завел будильник. Ну, мало ли. И хорошо, что завел, потому что я заснул.
Проснулся я в приятном волнении, пошел мыться, ощущая, как тело напряжено, долго стоял под горячей водой — времени еще было достаточно.
В душе нам иногда приходят умные мысли, разве нет? Вот и мне пришла одна, да такая умная, что я выскочил из ванной голый, едва не поскользнулся на кафеле и не разбил голову и, молясь Господу на все известные мне лады, схватил телефон.
Продрогший и голый, я дрожащими руками набирал номер. И в то же время я сомневался. Я все-таки сомневался, и на том самом Суде мне это вспомнят.
Я думал, а если Гриня сдаст меня? К тому моменту, как по трубке пронесся первый гудок, я уже был уверен, что так оно и будет. Но мне, я решил, оно все равно.
— Гриня! — сказал я, услышав его хриплый голос. — Гриня, не вози сегодня Смелого никуда. Не вози, я тебя умоляю. Скажи, у тебя зуб болит, что угодно скажи, ладно?
Гриня молчал.
— Ты меня слышишь?! Гриня, ты слышишь меня?!
Я подпрыгивал от нетерпения, потрясал писькой перед жителями соседних домов.
— Гриня, блядь, послушай меня, Днестр, брат, пожалуйста. Зуб болит, не знаю, теща рожает, умерла черепашка!
Гриня молчал.
Я подумал, что вот и все. Как хорошо оно шло, пока я не вспомнил о Грине Днестре, о морали, обо всем таком.
— Ты меня понял?! — рявкнул я. — Ты сечешь вообще, о чем я тебе тут толкую?!
— Да, — сказал Гриня, и я бросил трубку. Некоторое время я бил себя телефонной трубкой по голове. Надо признать, это было больно.
Я оделся, даже позавтракал, руки у меня так тряслись, что яичницу пришлось жрать со скорлупой. Я думал, что отпелась моя песенка, все.
Но, в то же время, я собирался играть свою партию до конца, в смысле, никогда не сдавайся — тебе всегда может повезти. Кто это сказал? Ну, положим, я сам.
Короче, за два часа до предполагаемой детонации бомбы, я позвонил Смелому.
Что я ожидал услышать? Ну, например:
— За тобой уже выехали, сука!
Но голос Смелого был спокойный, сонный.
— Что надо? — спросил он. И я, неожиданно хорошо с собой сладив, сказал:
— Батянь, ко мне тут Марк Нерон приезжал. Поговорить надо, срочно.
Смелый встрепенулся.
— Что? А сам приехать не можешь?
— Нет, — сказал я. — Я даже не уверен, что реально могу с тобой по телефону говорить. Давай, подорвись, это важно.
Я почти физически ощущал, как он волнуется.
— Мне кажется, ты нагнетаешь.
— Тебе так не будет казаться, если ты ко мне приедешь и послушаешь меня, — сказал я. В эти слова я старательно вложил весь свой мандраж от предстоящего.
— Ладно, — проворчал Смелый. Расчет у меня был правильный. Раз Марк Нерон ко мне только пришел, значит, пока опасности ждать не стоит — все вроде логично.
— Давай быстрее. Я тебе такое расскажу, как звать тебя позабудешь.
— Сплетню, что ли?
— Невероятно прикольную, — заржал я, и долго не мог остановиться, все смеялся и смеялся, и, в итоге, больно стукнул себя по груди.
Смелый сказал:
— Ладно, братан.
Я выдохнул с облегчением. А потом Смелый вдруг сказал:
— Спасибо. Я никогда тебе этого не забуду. Что ты не кинул, и все такое.
Но я кинул. И все такое.
Эти слова его что-то во мне так глубоко раскровили, так задели, что я не отреагировал, когда он сказал:
— Только жену к теще отвезу. Просто моя мать приехала к Саньку.
Санек — это сын его, если что.
— А жена, — продолжал Смелый. — Мою мать просто ненавидит. Ну, и пусть пиздует к своей.
Голос его журчал в моей голове, проходил сквозь одно ухо и выходил из другого, плыл дальше, к какой-то своей неведомой цели. Я сказал:
— Давай быстрее.
Бросив трубку, я опустился на пол, прислонился головой к стене. Хотелось ебануться с размаху, чтоб мозги по всем обоям.
— Все кончилось, — сказал я. — Давай, все, проехали. Кончилось.
Не знаю, сколько я просидел, пытаясь унять дрожь, прежде, чем до меня, идиота, доперло.
Жену к теще он, сука, собирался отвезти!
Жену, женушку, которая и про делишки Смелого-то половины себе не представляла, если вообще что-нибудь в этом соображала. Совершенно невинная женщина, мухи в этой жизни не обидела. Бестолковая, красивая куколка, но живая, живая, живая.
Или уже нет.
Я видел ее пару раз, платиновая такая блондиночка при золотых часиках, глазками лупает так, что реснички шелестят.
И вот я ее это, убил.
Я принялся звонить Смелому, но трубу никто не брал. Где сучья бабушка?
Ну, может, она с сыном Смелого гуляла, с бедненьким сироткой.
Я выбежал из дома, сел в тачку и выехал со двора, потом до меня дошло, что я понятия не имею, где живет ебучая теща Смелого.
И я просидел в машине полтора часа, а потом ударил себя ножом в бок. Ну, так вышло.
