Правда, убить себя не вышло.
В общем, я добрел до дома, перевязался как-то. Скорую вызывать не стал, подумал: откинусь, значит, судьба у меня такая. Нет, так и хуй с ним, значит, тоже такая судьба.
Я лежал и глядел в потолок на псевдохрустальную люстру, блестящую от зимнего псевдосолнца. Боли не было, потому что я ебнул герыча. Периодически я прислушивался к себе, не умираю ли. Два раза сменил повязку.
А потом мне позвонил Серега Ромео.
— Смелый взорвался! С женой!
— С женой? — спросил я севшим голосом. Что хорошо, конечно, я же играл в грипп.
— С женой, — повторил Серега. — На Проспекте Мира. У дома тещи своей.
— Во ей подарок, — сказал я. — Дочу взорвали.
— Ну да, это полный пиздец. Ты как?
— Херово, — сказал я. — Температура сорок.
— Так, мы поехали разбираться. Сейчас всех поднимут, небось.
Когда нож входит в тело, это ощущение интересное, спорное. Но оно куда лучше, чем те слова про дочку, которую взорвали. Я сказал:
— Лады, до созвона, если что. А Гриня?
Сердце у меня упало.
— В порядке Гриня, зубы у него болят. Пусть Бога благодарит за то, что у него там нарывает.
— Это да.
Когда мы с Серегой распрощались, я почему-то стал выть. То есть, это как-то помимо моего желания у меня вышло, будто я взбесился. От ора у меня опять рану раскровило, плюс я думал, что соседи дурку вызовут.
И надо было, если по-честному.
Вечером, ну, часов, допустим, после шести, раздался звонок в дверь. Мне было все равно, кто это.
Я даже ожидал увидеть жену Смелого.
— Васечка, — я думал она это скажет. — За что ты так со мной? Я же не убийца. А ты только убийц убиваешь, правда? Это же так просто — убивать убийц.
Господи, думал я, Господи, сохрани меня от этого ужаса.
Но, когда я открыл дверь, в первую минуту мне все равно казалось, что передо мной стоит она с головой покрытой кровью.
Хотя так-то у нее вообще больше не должно было быть головы.
Эта мысль меня и отрезвила. Образ этой Лиды (или Лены?) начал расплываться, и я понял, что стоит передо мной вообще-то Марк Нерон, которого с Леной (или Лидой?) при всем желании никак не спутать.
— Ну, что, братух, французы об этом хорошо сказали: plus ca change, plus c'est la meme chose. Чем больше перемен, тем больше все остается по-прежнему.
— Что? Французы?
Марк Нерон пощелкал пальцами у меня перед носом:
— Ну да, Наполеон, Мане, Моне, Жан-Поль Сартр. Знаешь таких?
— Не всех, — сказал я.
Марк Нерон вытянул меня на лестницу.
— Пошли, — сказал он. — Будем праздновать твое повышение.
Идти было тяжеловато, но не от боли, а как-то в целом, от усталости, что ли. Нерон был в отличном настроении, он говорил:
— Хорошо ты сработал, Вася Автоматчик, я тебя сердечно поздравляю, ты это место заслужил.
— А, — сказал я. — Ну, да. Я сам думаю, что все это было ловко.
Мы спустились пешком. Марк Нерон из принципа игнорировал лифты, спортик и все такое.
На улице шел снег, крупные мягкие хлопья падали мне на нос, застывали на ресницах.
— А как же ж жена его? — спросил я. Марк Нерон глянул на меня странно. Я и вправду спросил таким тоном, словно это было "можно что-нибудь сделать?". Ну, как ей уже поможешь, долбоеб.
— Да, — сказал Нерон, поймав толстый комок снежинок, ставший водой у него на ладони, капли он стряхнул брезгливым жестом. — Так бывает. Очень, конечно, жаль.
На самом деле ему не то что очень, а вообще не было жаль.
— А пацан его?
— Жить будет богато, братва позаботится. Такая трагедия, конечно, в жизни. Но это здорово закаляет.
Открывая машину, Марк Нерон вдруг засмеялся.
— Вырастет — отомстит тебе.
Мы сели в черную бэху представительского класса. Вечернее небо было по-зимнему розовато-фиолетовым.
— Атас вообще, — сказал я.
— Ты маленько в шоке сейчас, — ответил мне Марк Нерон. — Но это пройдет. В голове все уложится. Я тобой доволен. Очень, даже не представляешь себе, как.
— Спасибо, — сказал я, остужая лоб о холодное стекло, я прислонил голову к окну, и ее потряхивало от движения машины, даже казалось, что мозг мой подпрыгивает.
Некоторое время мы молчали. Я подумал, всегда ли Марк ездит без водителя, принцип у него такой или, может, это все для конспирации. Непонятно было.
Уголком глаза я видел эту красноватую, нероновскую рыжину и снова думал о женской головке в густой крови.
— Я покурю? — спросил. Нерон спокойно кивнул, он глядел на дорогу, глаза его блестели. Небо было мутное, пустое, и я долго-долго пытался найти хотя бы одну звезду, пока Марк Нерон не сказал:
— Знаешь, как на латыни будет слово грех?
— Не ебу, — сказал я, закуривая.
— Пеккатум. Это слово предполагает ущербность самой человеческой природы, внутреннюю искаженность. На греческом грех это хамартиа. Дословно это промах. Промах лучника. То есть, ошибка. В великом и могучем это все тоже есть. Грех — огрех. Понимаешь?
Я и вправду немножко понимал, к чему Марк клонит, поэтому слушал внимательно.
— Католики человеческую природу воспринимают пессимистично. Таков Августин, таковы и все они. Православная церковь, вслед за Пелагием, принимает другую точку зрения. Человеку свойственно ошибаться, но не быть ошибкой. Врубился?
— Врубился, — сказал я, потирая виски.
