Трогать как бы было нельзя, но на самом деле можно — за дополнительную плату. Еще баблишка, и можно было нюхать с их сисек кокаин. Самую капель добавить — и можно трахнуть. Еще буквально пятьдесят долларов — и трахать можно куда хочется. Мы этим обычно пользовались, потому что глядеть на девчонок и только было ужасно распалительно и, если без продолжения, обычно мучительно.
А так, в основном, сидели на удобных, пахнущих потом и духами диванчиках, подбухивали, выбирали девок на вечер и болтали. О чем только не. Я думаю, что тогда мы разговаривали обо всем: о том, зачем мы вообще на свет родились, о политике, о войне, о бабах, об искусстве (тут я слушал, скорее), о детстве (тут, скорее, слушал Нерон). Нам приходилось перекрикивать музыку, но мне тогда почему-то казалось, что более личной и доверительной обстановки для откровений в моей жизни не будет.
Я мог говорить о чем угодно, не стесняясь и не таясь. Грохочущая музыка, мягкий свет, чувственные девочки, потирающиеся о шест делали переносимой любую правду.
Однажды я спросил Марка:
— Зачем это все вообще, а? Зачем, вот, быть богатым? За этим, что ли? А высший смысл есть?
Марк как раз щупал чувствительную блондинку, она сидела у него на коленях, извивалась от прикосновений. Не особо-то ей нравилось, но она старалась замаскировать смущение под эротическую игру.
— Не знаю, — рявкнул Марк Нерон, чтобы слова прорвались сквозь музыку. Трескучий ритм трека повторял ритм моего сердца, и оттого становилось дурно. — Я долго думал! В любви!
Он стянул с девчонки трусы, швырнул их мне.
— Хотя это тоже трюизм!
— Что-что?
— Трюизм!
Я взял его девчонку за щиколотку, подтянул к себе, погладил, залез пальцами ей внутрь — она была сухая, и я плеснул ей на лобок минералки, пустил воду ей внутрь, чтобы там увлажнить.
— Я думаю, — сказал Марк Нерон. — Что никакого смысла, в общем-то, и нет. Раньше мне казалось, что можно чего-то добиться, кем-то стать, но это все такое ничто перед вечностью!
Девочка заскучала, стала утягивать у меня с тарелки картошку фри.
— Вот! Вот! И я так думаю! — крикнул я, потом обратился к девочке. — Ты ешь, ешь, все нормально. Только она не вкусная! Суховатая!
— Я думаю, смысл в том, — вдруг сказал Нерон, склонившись ко мне, так что девушка оказалось тесно зажата между нами. — Чтобы не замечать, что его нет. Придумай что-нибудь.
Я лизнул соленую от пота девчонку:
— Нашел уже.
— Ну и молодец, только это мой!
Еще как-то раз мы сидели с ним усталые и удолбанные, дело близилось к рассвету, мне отсасывала какая-то рыжуля, но справиться не могла — от героина я никак не мог кончить.
— Да бля, — сказал я. — Ты его глубже в рот возьми, ясно?
Я ел колечки из жаренного лука, а Марк Нерон залипал, пустым взглядом упершись в красный от странного света потолок.
Я легонько стукнул рыжулю по плечу.
— Ну, сильнее же.
Вообще не совсем я был прав — она очень старалась. Вдруг Марк Нерон крепко зажмурился, потом склонился ко мне и крикнул на ухо:
— Я врубился!
— А? — сказал я, прожевав луковое колечко. — Во что?
— Ну, в ситуацию, — терпеливо пояснил Марк Нерон. — Я думаю, у нас дионисийское время!
— Енисейское?
— Дионисийское! Время! Одна большая мистерия!
Я представил себе что-то вроде карточного фокуса.
— Гляди! — сказал Марк Нерон. — Все есть! Разврат — да!
— Да! — засмеялся я, двинувшись навстречу горячему рыжулиному рту.
— Резня, — сказал Марк Нерон, взгляд его скользнул по волыне, лежавшей на столе (чему-то там кобура мешала, и он ее снял).
— Есть! — сказал я. — Не без этого!
— Бухло!
— Спирт "Рояль"!
— Помним, любим, скорбим. Пляски!
У шеста крутилась Красная Шапочка, которой явно не терпелось встретить волка.
— И даже видения!
— Сектантов до пизды!
Чего стоили только припизднутые, которые чуть не захватили главную киевскую церковь. Бабца с шизофазией, по-моему, для Нерона была хуже личного врага.
— Ну и вот! Понимаешь! Это все огромное таинство, через безумие мы узнаем мир! Потому что мы очень устали быть нормальными!
Идея меня так захватила, а, может, рыжуля просто поймала волну. Я, наконец, кончил, дергая ее за волосы. На секунду я подумал о Зое, но в ее волосах было больше золотого, чем красного.
— Все ебанулись, — сказал мне Марк Нерон, пока я глядел, как рыжуля вытирает рот (сплюнула в ладошку, предательница). — И неизвестно, придет ли в себя хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь.
Обычно к утру мы были такие поехавшие и уставшие, что едва держались на ногах. Чаще всего ехали к Марку, там я, едва добравшись до кровати в гостевой, прохладной и мягкой, вырубался с концами.
А через, как мне всегда казалось, минуты три Марк Нерон появлялся в моей комнате, ужасно помятый, но уже при параде.
— Пойдем грехи замаливать, — говорил он.
Воскресную службу Марк Нерон не пропускал никогда-никогда, будь он больной или пьяный, да что угодно.
Мы шли вчетвером, я, Марк Нерон, его жена, длинноногая красавица Арина, и лапочка-дочка Света. В восемь тридцать утра мы непременно оказывались в церкви, девицы свежие и отдохнувшие, розовощекие, а мы бледные с лица и ужасно помятые.
