В церкви пахло тепло и терпко, все было золотым и невероятно торжественным, сама реальность уплывала от меня куда-то далеко после почти бессонной ночи.
Все было, Господи, так прекрасно в Доме твоем. Сердце замирало от мелодичных голосов, от пламени множества свечей, и все дрожало, подергивалось золотой пленкой. Я мог бы спать, но нет, я не мог бы — слишком это на меня действовало.
В такой момент я понимал, что Господь слишком большой, чтобы не любить меня, чтобы винить меня во всем этом, но в то же время он слишком маленький, чтобы не заметить той дряни, которую я приношу в мир.
Мне становилось страшно, но в то же время хорошо, спокойно, я чувствовал себя в его надежной ладони, ребенком, которым, наверное, навсегда для него останусь. Но в то же время не было в этом прощения, не давалось оно мне просто так, и становилось тяжелее.
Марк Нерон стоял рядом, глаза у него были закрыты, он шевелил губами, и я почти мог читать по ним. Нерон знал литургию Иоанна Златоуста (во всяком случае, так он ее называл) наизусть, для него тут не было тайн.
Вот он был ученым человеком, а я и слов-то понимал меньше половины, но сердце от них трепетало.
Марк Нерон, я думаю, ужасно хотел жить какой-то другой жизнью, но в то же время накрепко был связан со своей семьей. И, может, от этого страдал.
Я обычно начинал плакать еще на проскомидии (как называл эту часть Марк), примерно на "Боже, очисти меня, грешного, и помилуй меня!". Мне становилось нестерпимо, что я такой, хотелось выпрыгнуть из своей шкуры. Марк Нерон стоял спокойный, как каменный, а я утирал слезы.
Мы выстаивали всю службу, Марк ни разу не шевелился, а я качался, глядел по сторонам, плакал, улыбался, все на свете. Мне и нравилось, и было невыносимо, а по Марку ничего не понять, он стоял рядом с женой и дочкой, положив руку дочке на плечо. Света со скуки все время поправляла платок, а Арина явно думала о чем-то своем.
Когда приходило время причастия, и мужчины выстраивались в одной части зала (ну, я так называю, у Нерона и для этого было какое-то имя, как у Адама), а женщины в другой, мы с Нероном стояли и смотрели на Арину и Свету. Я даже не пытался с ним заговорить, ну, после пары неудачных попыток в самом начале, когда я только начинал ходить с Марком в церковь.
Когда приходило время встать на колени, назвать свое имя и получить, собственно, причастие, я весь дрожал, потому что мне казалось, что я ворую какой-то прекрасный дар. Промокнув мне рот, священник глядел на меня странно, он, вроде бы, видел мою искренность, но что-то обо мне понимал такое, чего, может, даже я не понимал. Я касался губами чаши и закрывал глаза. Потом вставал, на негнущихся ногах отходил от амвона, и некоторое время мне еще казалось, что меня не существует.
Когда мы выходили, небо казалось мне синим в любую погоду, я глубоко дышал, мне было странно. Света задавала свой миллион вопросов, скопившихся за часы молчания, как и любая пятилетка, она вертелась, смеялась и радовалась, и я думал, как хорошо ей, что она, на самом деле, всего не знает.
Я тогда понимал Нерона, который считал, что совсем классно — вообще ничего не знать.
Марк Нерон выходил из церкви мрачный и обычно долго не говорил ни с кем. Только один раз он обратился ко мне минут через десять после того, как мы вышли на улицу. Он спросил:
— Как так выходит, что ты ничего не знаешь, но, в то же время, чувствуешь все правильно?
Я пожал плечами, мне стало неловко.
— А то, что мы делаем? — спросил я в ответ. — Грех? Ну, причащаться. Мы же не заслуживаем.
— У нас с тобой все грех.
И то правда.
Потом мы обычно шли в "Баскин Роббинс", где Света заказывала торт-мороженое, и нам всем приходилось его есть. Марк играл роль приличного семьянина, а я чувствовал себя лишним, но почему-то он все равно таскал меня с собой.
Однажды Света спросила Нерона:
— Па, а почему мы всегда ходим на мороженое после церкви?
— В кафе-мороженое, — сказала Арина, но Света только отмахнулась от нее. Она была вылитый отец, словно мать в ее создании вообще никак не поучаствовала.
— Потому что, — сказал Марк Нерон. — В детстве меня всегда водили есть мороженое в воскресенье утром. Если только я не болел.
Он улыбнулся неожиданно нежно и, как всегда, спокойно.
— Теперь служба ассоциируется у меня с самыми лучшими воспоминаниями. О родителях, о семье, о мороженом.
Света задумчиво кивнула, а потом обратилась ко мне:
— Дядя Вася, а тебя водили в кафе-мороженое после церкви?
Я встрепенулся. Света меня почему-то просто обожала, все время просила с ней поиграть, все время чем-то со мной делилась, один раз даже вырвала страницу из раскраски с принцессами и подарила мне. Я отдал страницу своим ребятам, чтоб они ее раскрасили, потому что разочаровывать ребенка мне не хотелось, а пацаны все равно постились перед делом.
— Не, — сказал я. — Меня не водили в церковь. Наверное, поэтому и мороженого не было.
Уж не знаю, почему я Свете так нравился. По-моему, после утренней службы я был ужасно скучный и задумчивый.
— А пойдем играть в "Нашу семью"? — спрашивала она. — Ну, еще чуть-чуть побудь.
