Я глядел на вылезающие из орбит очи Витька (когда человек так выпыривается, уже и непонятно даже, какой размер глаз у него, такие они шарики просто), на его покрасневшее лицо. И гудело странно, звук работающего фена приглушался глубинами Витькиного организма, и выходил такой далекий гул.
Сначала Витька инстинктивно задержал дыхание, но вечно ничто не длится. Он замычал, покраснел пуще прежнего, глаза его начали закатываться.
Смотреть на человека, которому очень больно, это то еще удовольствие — все эти надутые вены, разутые глаза, утробный вой, судороги.
Миха делал это много раз, вообще без проблем, а мне аж плохо стало. Я вытащил у Витька изо рта обслюнявленное дуло фена.
— Ну? — сказал я. — Как теперь, Витек?
Он попытался что-то сказать, но из горла вышел только тоненький, фальцетный хрип.
— Ну-ну, — сказал я. — Выдохни.
Я выдернул фен из розетки.
— Смотри, я добрый сегодня. Ты как?
Витек тяжело высвистнул:
— Дышать!
— Чего-чего?
Но мне и самому было плохо, прошиб холодный пот, руки дрожали. Такой позор, если честно. Смешно, конечно, но я думал: что если Витек заметит, как мне плохо?
Я отступил на шаг, взглянул на комнату в интимном полумраке. Голова кружилась, я старался зафиксировать мир, заставить его стоять, как прежде.
— Так что там с Валентиной?
И Витек замычал что-то похожее на "не знаю".
— Может, он крышкой поехал? — спросил Желтый. А я вдруг так разозлился на этого бедного Витька. После всего моего позора, он еще и упрямится! Ну вы представляете?
И я подумал: не можешь делать правильно, делай по-своему.
— Девку бери, — сказал я крепкому Грине. — Уходим.
Гриня поглядел на меня с удивлением, но я махнул рукой.
И тогда Витек очнулся, заорал сорванным, расстроенным, как сломанный музыкальный инструмент, голосом:
— Олечка! Все! Все! Я все ей оставлю! Все ей оставлю! Это я! Я заплатил, чтоб сына ее шуганули! Но я же не знал, что они так бить будут сильно! Я честно не знал!
К концу фразы он совсем выдохся.
Почему мы так злимся на тех, кого мучаем? Думаю, так защищаемся, а то, если не злиться, то и мучить тогда не выйдет.
Я сказал:
— А поздно уже.
Вообще не помню, чтоб я такой злой был, чтоб хоть когда-нибудь.
Мы когда спускались по лестнице, помню голова ее болталась, так мерно, ритмично даже, а я ей говорил:
— Только пискни, тварь, я тебя тогда на куски порежу.
Только она ведь совсем не была виновата в том, что я такой. Ну, не была и все, и ничего ты тут не попишешь. Лицо у нее раскраснелось, как у младенца, я подумал: сейчас будет орать.
Но она не орала, только рот раскрывала по-рыбьему.
Я велел Грине запихнуть ее в багажник.
— Чего?
— Того, — рявкнул я. — Быстро, бля.
Как только Оля оказалась в багажнике, у нее вдруг открылось второе дыхание, она забилась, заорала. Я взял ее за волосы.
— Тихо, блядь. Слушай сюда, будешь рыпаться, я тебя буду ебать всю ночь, а потом им отдам, понятно тебе?
Олюшка согласно закивала, и я захлопнул багажник.
Конечно, кому туда хочется — тесно, как в гробу, и воняет.
Некоторое время мы ехали молча, даже живенький Желтый не решался вставить слово. Я велел Грине остановить тачку у метро.
— Так, блядь, — сказал я. — Все свободны.
Гриня сказал:
— Есть!
Он кинул мелким взгляд по типу "он не в духе". Раньше это всегда было про Смелого, Гриня часто такую рожу корчил при нем.
Ну что ж так красно перед глазами стало, я аж башкой уебался о бардачок.
— Плохо, плохо, плохо, — сказал я. Гриня все сидел, спокойный и стабильный, как мой спуск в ад.
— А ты чего здесь забыл?
— А я тоже? — спросил Гриня осторожно.
— Ну а как же? Хочу побыть в одиночестве, не считая девушки в багажнике.
Гриня сказал:
— Ты только не глупи.
Я поглядел на него как-то так, что он из машины вылез. А я пересел на водительское сиденье и дал по газам.
Что меня так переебало? Отчего я такой раздерганный стал?
Ну, наверное, мне оказалось больно причинять боль.
Но не так ведь оно больно, как больно Витьку. Больно. Больно. Больно.
В общем, со мной случилась форменная истерика. Некоторое время я бездумно гнал по дороге, вообще не представляя себе, куда я еду и зачем. Мне даже похер было на гайцов, но они, наверное, почуяв это, меня не остановили.
Мне почему-то показалось, что вся жизнь моя рухнула.
Что с бабой-то было делать?
Ну, если я не знал, что предпринять, я всегда ехал к Марку Нерону. Разбудил его в четыре утра. Он вышел во двор в домашнем, широко зевая.
— Васька, ты больной, — сказал он. — Что у тебя там?
Я открыл багажник.
Марк Нерон присвистнул.
— Тихо, — рявкнул я Олюшке. — А то я тебя ему продам!
— Жестко ты, — сказал Марк Нерон, снова зевая и прикрывая рот рукой. — Ты бы хоть кляп ей всунул.
— Я ей кое-что другое всуну.
— Тоже дело.
Я сказал:
— Ну, что мне делать-то?
Марк глянул на меня, вскинув бровь.
— Ну, выеби ее.
— Не хочу. Я Лапулю люблю.
— Ну, свози ее к Тимурке Татарину на экскурсию.
Тимурка Татарин был наш общий знакомый, очень грамотный сутенер, который и с индивидуалок стриг, и с шалашовок, и с салонов. Уровня Марка мужик, только по пиздячьему бизнесу.
— Точно! — сказал я, захлопывая багажник. — Я тебя, сука, продам сейчас!
Марк Нерон сказал:
