Спустя часов около трех очередной задержкой Курт воспользовался, дабы немного перекусить, вспомнив вдруг по неприятной рези в желудке, что так сегодня и не поел; Бруно, кое-как успокоенный приличным расстоянием между ним и Таннендорфом, прекратил брюзжать, вместо этого начав интересоваться целью их путешествия. Курт описал дело вкратце, и тот пораженно качнул головой.
— Нет, что-то в вашей Конгрегации переменилось, это точно. Не могу себе вообразить, чтоб лет тридцать назад инквизитор сорвался самолично в соседнее графство, чтобы проверить показания обвиняемого.
— Капитан Мейфарт — не обвиняемый, — поправил он; Бруно ухмыльнулся:
— Так ведь суть в том, что лет тридцать назад он им был бы. Разве нет?
— В общем, да. Скорее всего.
— Наверное, ты знаешь, — продолжал бывший студент, выправившись в седле и снова начав сползать на сторону, — вам ведь должны были рассказывать такие вещи — для назидания… Так вот, прочел я в одной старой брошюрке, как одну женщину, няню при младенце, взяли по обвинению; инквизитор оказался такой усердный, что получил от нее признание в убийстве этого младенца. А после выяснилось, что ребеночек-то жив-здоров, просто его мать куда-то там уехала, а грудного, естественно, взяла с собой. И знаешь, в чем сомнительный юмор этой ситуации? В том, что няньку все одно повесили — за лжесвидетельство.[40] Слышал?
— Да. Слышал.
— Значит, это не байка?
— К сожалению, — все так же коротко откликнулся Курт, косясь на скользящее к горизонту солнце; Бруно хмыкнул.
— Н-да. Веселенькие у вас, я смотрю, ребята служат. С огоньком…
Он скривился. Этой шутке было больше лет, чем ему самому, и она успела уже опостылеть, вызывая теперь не улыбку, а раздражение.
— Мне не дает покоя один вопрос, — продолжал Бруно, стараясь не отставать от его жеребца. — Ваш знаменитый «Молот» — он все еще в ходу?
Курт вздохнул. В том, что уж этим-то бывший студент поинтересуется, он и не сомневался…
— Сложно ответить однозначно, — начал он; тот усмехнулся с наигранным восхищением:
— Казуист. Высший градус по риторике, я угадал?
— Я закончил академию с высшим градусом
— Но в ней же вздор! — кажется, бывший студент был искренне возмущен. — Я читал — и латинское издание, и немецкое, и каждое слово в этой с позволения сказать…
— А ты знаешь, что это воспрещено?
— Знаю, — с вызовом бросил тот, распрямившись. — Ну, арестуй меня за это!
— Te ut ulla res frangat?[42] — вздохнул Курт, вяло отмахнувшись от него движением головы. — Если же тебе предъявить все, что на тебя есть, Бруно, на тебе места живого не останется…
— Вот, заметь; так возникает corruptio. Все начинается с личного отношения к делу — одним прощается все, а другие получают сполна, потому что какому-то инквизитору не понадобился помощник в глухой деревне.
— «Corruptio»… — перекривился Курт, мимовольно еще ускоряя шаг коня. — Словечки умные начал поминать; заметь, общение со мной идет тебе на пользу.
— Значит, вы все еще пользуетесь своей Великой Библией Инквизитора?
— Не кощунствуй, varietatis causa,[43] — без особой надежды велел Курт и снова вздохнул. — Нет, если для тебя это так принципиально знать. Имена авторов не упоминаются, книга переписана, а прежний вариант убран под замок подальше от греха. Название — да, сохранилось, чтобы страх не теряли.
— А без страха вы работать не умеете?
— Без страха, — сказал Курт уже резко и почти ожесточенно, — происходит вот такое, — он кивнул вспять, где остались домики Таннендорфа. — И без страха меня вместе с фон Курценхальмом давным-давно бы уже подняли на колья. Ты сам сказал, что мы в безопасности, пока еще меня там боятся. Их удерживает боязнь — и не более. Боязнь смерти, пытки, изгнания, чего угодно! И пока не выдумали ничего иного — да, будет страх, будет ужас и паника, если потребуется! Когда из общества исчезает страх, рождается хаос!
— В самом деле, псина ты Господня? — почти прошипел тот. — Стало быть, по-твоему, люди без ваших костров прямо-таки жить не могут?
— Без наших костров. Без господских плетей. Без тюрьмы, виселицы, плахи и иной кары, от большой до малой, вплоть до общественных работ; да! Страх правит миром, пока люди способны подчиняться только такому правителю! Страх сберегает вора — от хищения, убийцу — от убийства, насильника — от насилия! Крестьян — от бунта! Timor est emendator asperrimus;[44] слышал такое?
— А господам страх не полагается?
— У всех свой страх, — чуть унявшись, сказал Курт с расстановкой. — И у них — тоже.
— А у тебя?
— И у меня, — кивнул он без колебаний. — Я боюсь не исполнить то, что должен. Боюсь оказаться неспособным оправдать доверие. Боюсь подвести тех, кто мне верит; вот мой страх.
— Не больно-то это справедливо, господин следователь: тебе наказанием будет душевное терзание, а прочим — телесное; как-то это неправильно.
