— Если бы их, этих «прочих», тревожила опасность подвергнуться терзаниям душевным, я бы с тобой согласился. Но им плевать на это, а посему — пусть получают то, что заслужили. Это, Бруно, я знаю по себе, я говорю не то, что прочел на лекции наставник, не то, что услышал от кого-то; когда-то мне самому было все равно, кого ограбить, изувечить или убить. Думаешь, я хоть вздох проронил над телом мальчишки, которому всадил в печенку нож за его долю от грабежа? Да я даже не оглянулся в его сторону, когда уходил! И я просто зевнул бы в лицо тому, кто начал бы проповедовать мне какие-то далекие идеи о внутренних терзаниях.
— Ты что же, хочешь сказать, что тебя… перевоспитал тоже страх наказания?
Курт качнул головой.
— Нет. Страх удержал меня на месте. Тебе доводилось видеть, как лечат больного коня, который сходит с ума от боли и никого не подпускает к себе? Ему набрасывают на шею аркан, а потом связывают, чтобы он не повредил ни себе, ни лекарю. Вот так когда-то страх связывал меня, чтобы дать возможность узнать его другую сторону.
— Что — «страх Божий»? — пренебрежительно скривился Бруно; он отмахнулся:
— Да при чем здесь Бог!
— Ого! Неслабо для инквизитора.
— Этот страх — тоже страх перед карой. Какая разница, настанет ли она вскоре, по приговору, или позже, после смерти; все это одно и то же. Главный страх — страх перед собой, твой главный палач — ты сам; когда ты это постигаешь, то уже не сделаешь того, за что сам себя потом будешь казнить — и не час или пять, а, быть может, годы, десятилетия, всю оставшуюся жизнь.
— Этому вас в академии научили?
— Нихрена-то ты не понял, — резко ответил он; посмотрел на Бруно вопросительно: — Передохнул? Вперед, — и взял в галоп с места, не оборачиваясь.
Жеребец капитана, к его удивлению, оказался гораздо менее выносливым, нежели настоятельский — вероятно, по причине продолжительного отсутствия, что называется, практики, и еще часа через полтора пришлось остановиться совершенно, спешившись. Пока Курт вываживал коня, вяло переступавшего заплетающимися копытами, Бруно сидел на траве, вытянув ноги, и, сморщиваясь, массировал колени.
— Ты весьма благополучно ушел от продолжения разговора, — снова подал голос бывший студент спустя минуту. — Все-таки, я хочу знать, что будет после? Нынче ты мне с рук спустил то, что я высказываю все, о чем думаю, тебе в лицо. Завтра еще кто-то осознает, что за это не убивают на месте, как во времена оны. Что вы будете делать, когда это осмыслят все? Когда вас перестанут бояться до одури — что тогда? Вернете из кладовки прежний вариант «Молота»? Снова раздадите наместным дознавателям старые указания?
— Я не знаю, — просто отозвался он и, перехватив удивленный взгляд Бруно, пожал плечами. — Я лишь следователь. Я не Великий Инквизитор, не Папа и даже не епископ; я выпускник, разбирающийся со своим первым делом… что ты смотришь? Да, с первым. И сейчас у меня забота о том, что будет завтра. Для меня сейчас самое значимое — не дать толпе крестьян разодрать в клочья слабоумного мальчишку. Свои раздумья о том, как все должно быть в изображенном тобой будущем, у меня есть, но это мои мысли, и я не буду их тебе выкладывать, чтобы ты не решил, что это идеи Конгрегации; это может оказаться так, а может — нет.
— А мне все же любопытно, — не унимался тот; встал, пригнулся, разминая спину, распрямился. — Ладно, теперь ты меня предупредил, и я знаю, что все, сказанное тобой, сказано единственно тобой. Валяй, твое инквизиторство.
— Хорошо, — согласился Курт, отпуская остывшего жеребца на траву, уселся, следя за тем, как Бруно садится напротив. — Вот мое суждение. Primo, страх перед возмездием должен быть не оттого лишь, что возмездие страшно, но оттого, что — неотвратимо. Secundo — справедливо. А следственно, и это tertio, мы обязаны работать как следует.
— Хочешь сказать, что сейчас вы работаете скверно?
— Нет, — поморщился Курт. — Я хочу сказать, что сейчас мы работаем недостаточно. Нас попросту мало.
— Мало?! — выдавил Бруно. — Под каким ты номером? Тысяча с чем-то там, насколько я успел увидеть? Больше тысячи свежих инквизиторов на одну бедную Германию — мало?!
— Нумерация Знаков исчисляется по количеству служителей вообще, не только выпускников святого Макария и не только дознавателей. И я уже говорил, что не всякий выпускник становится следователем; а нужны именно следователи. Хорошие. И не по одному на несколько городов, а in optimo — хотя бы по двое на город. И помощники — только не со стороны, взятые на службу от нужды, а свои, от Конгрегации. Дабы не было такого, как, например, то, что происходит со мной, когда я рвусь между обереганием свидетеля и сбором сведений.
— Значит, — недоверчиво подытожил Бруно, — по-твоему выходит, что вы обойдетесь без «возвращения к старым порядкам»?
— Omnia mutantur,[45] — пожал плечами он. — Времена меняются, и надо либо изменяться вместе с ними, либо быть готовым к тому, что новое время сожрет тебя.
— А вот теперь я желал бы знать, насколько твои столь… человеколюбивые идеи сходны с идеями твоего начальства.
Курт вздохнул.
