Тот ничего не сказал в ответ, сидя молча и глядя в сторону, на нетерпеливо переступающего настоятельского жеребца.
— Все ли настолько добросовестны? — возразил бывший студент, наконец, переведя взгляд на него спустя минуту; Курт вздохнул:
— В это не верят, вот в чем дело. Просто не желают верить. Я это даже понимаю — прошло слишком мало времени с тех пор, как все изменилось. Сейчас Конгрегации в каком-то смысле приходится завоевывать доверие заново, почти с нуля.
— Это будет сложно.
Курт усмехнулся невесело, краем глаза оценивая состояние капитанского коня.
— И это я понимаю. Понимаю и то, что сперва нам придется пройти через острое желание всех и каждого отомстить нам за все прошлое. Желающих попинать львенка за грехи старого льва найдется немало.
— А правда, — нерешительно спросил Бруно, теребя травинки у ног, — что тот, кто все это начал… один из ваших… что он сам был малефиком, но служил Инквизиции?
Курт улыбнулся.
— Профессор Майнц… Он — можно сказать, легенда Конгрегации… Все было так и не совсем так.
— А как?
— Ну, если тебе интересно… Вот тебе еще одна история. В 1349-ом году во Фрайбурге у одной женщины был похищен ребенок — младенец, трех дней от роду. Профессор Альберт Майнц был арестован; в чем состоит ирония судьбы — тогда его взяли по обвинению, которое сейчас не считается достаточным, «на основании общественного мнения». Просто все полагали, что с ним что-то нечисто — странные книги просматривал в университетской библиотеке, странные речи временами от него слышали, часто куда-то пропадал; вечно задумчивый, и просто — «persona suspecta».[46] После ареста провели обыск в доме. Было найдено много интересного, в том числе неаккуратно спрятанные выписки из какого-то гримуара, где описывался некий ритуал с жертвоприношением. Жертвой, как легко догадаться, должен был стать младенец, мужского пола, некрещеный. Действенно это или нет, что за ритуал — сейчас неважно. Важно, что все улики говорили о том, что он виновен.
— И он молчал…
— Естественно. Точнее, не совсем молчал — он говорил, что ни в чем не виноват; причем так убедительно, что один из инквизиторов отказался вести дознание дальше, когда его заключение о невиновности профессора проигнорировали. А продолжившийся обыск тем временем показал, что у него есть сообщник. Разумеется, он не сказал, кто это, и продолжал убеждать судей, что невиновен, а сообщник, оказавшийся его студентом, тем временем сбежал. Когда об этом сказали профессору, он даже глазом не повел и продолжал стоять на своем. Он продержался четыре дня — без сна, без воды, выдержав колодки на солнце, бич, дыбу, иглы под ногтями, неподвижное стояние в несколько часов, вывернутые руки, шила в нервных узлах — докрасна раскаленные… я всего даже не вспомню.
— Что-то слишком много восхищения я слышу в голосе инквизитора, который мне это рассказывает, — заметил Бруно; он развел руками:
— Сильный человек заслуживает уважения. В любом случае.
— Но этот сильный человек сдался в конце концов?
— Ничьи силы не беспредельны; frangit fortia corda dolor…[47] Да, почти уже в бреду, уже почти на краю смерти, профессор Майнц сознался. Только для похищенного младенца было уже поздно — он умер в тайном убежище профессора, от голода, от жажды, от… Ему было всего три дня, много ли надо такому крохе.
— И? Его приговорили?
— Не совсем. Один уже довольно немолодой инквизитор, любитель экспериментов, испросил разрешения заменить смертную казнь пожизненным заключением в особой тюрьме под его надзором и, собственно говоря, это означало, что профессор исчезает из мира и остается в полной власти этого святого отца.
— И?
— Дело было в том, что когда-то тот священник слышал его лекции, читал его «Трактат о стихе»; он был одним из тех, кто вел допрос, и решил, что человек такого ума и силы не должен просто так умереть. Он задался целью привести профессора к покаянию.
— К покаянию? — переспросил Бруно с усмешкой. — Того, кто собирался заколоть младенца?
— Именно. Его идея показалась любопытной начальнику тюрьмы, и они взялись за профессора вдвоем. Инквизитор долго говорил с ним, привел врача, который занимался лечением; лечить, кстати, пришлось долго, однако он так и остался на всю жизнь прихрамывающим — после «сапога» трещина в кости левой ноги срослась неровно, перед дождями ныли суставы в плечах и локтях, он стал заикаться после всего произошедшего…
— А в чем заключалась роль начальника тюрьмы, который «заинтересовался»?
— У него недавно родилась внучка, и он привел дочь вместе с ребенком в здание тюрьмы; переделал одну из ближайших к профессору камер в пристойную комнату и оставил их там. По ночам ребенок плакал. Детский плач, который будит тебя ночью — это само по себе пытка еще та, уж ты-то должен знать… Дочери было велено не подходить к нему сразу, а дать покричать, чтобы было слышно в соседней камере.
Бруно зло фыркнул.
— Да вы еще большие изуверы, чем я думал; собственную плоть и кровь подвергать…
— Брось ты, — отмахнулся Курт. — Оттого, что ребенок покричит минуту-другую, с ним не случится ровным счетом ничего.
