Спасский, не помня себя, рванул к вагону, но законы сна включились неожиданно: такой, казалось бы, близкий перрон не приближался ни на дюйм, как бы быстро Антон ни бежал, а поезд уже тронулся и набирал ход. Хотя сейчас важнее всего было не догнать поезд, а заставить человека с портфелем хотя бы обернуться, прямо посмотреть в окно, и Антон завопил во всю глотку, будто от этого зависела жизнь, заорал так, что проснулся, оглушенный собственным криком. Слава богам, Софья уже ушла, а то было бы сложно объяснить, почему он кричал одно имя. Именно это имя. И эти слезы – это уже ни в какие ворота не лезет, ну почему слезы? Почему он все время плачет и бежит за кем-то? Что, ему шесть лет, и он потерялся?
Принц, потерявшийся в темном лесу.
А эти единороги с зеленью во рту, к чему это? Впрочем, что значит, к чему это: Эмиль действительно носил старинные запонки, выпендрежник и пижон, вспомним-ка его рубашки цвета лосося и дорогущие, сшитые вручную английскими обувщиками туфли. Заработки промышленного шпиона вполне позволяли любить дорогие вещи и быть несколько эксцентриком.
За окном разливалась солнечная среда, люди спешили на работу, снизу от многочисленных кофеен дразняще пахло кофе, город уже настраивался на будний день, но Антона это не касалось – у него начался ежегодный июльский отпуск: номер только что сдали в печать, а следующий выпуск в мертвом для рекламных продаж июле традиционно пропускался. Так что сейчас редакторы, журналисты, фотографы и дизайнеры стаей заполошных птиц разлетались по июньскому миру, напоследок отмечаясь бодрыми отпускными статусами в социальных сетях, а кто-то ехал на дачу, к малине, рыбалке и старым плетеным креслам на веранде вкупе со смородиновым чаем в пузатом чайнике и шашлыками. А вот Спасский еще раздумывал, как потратить эти всегда такие неожиданные и долгожданные драгоценные дни.
Но все это были искусственные размышления. Пожалуй, впервые в жизни Спасский знал, чего хотел – он хотел найти человека, на котором неожиданно замкнулась его жизнь. Правда, даже если найдет, о чем он с ним будет говорить? Что предъявлять? О чем просить? Спрашивать, почему вдруг так долго скрываемое в темных снах лицо открылось именно так, а не иначе? И как сделать это, не попадая под расстрел насмешек, под град пошлых фрейдистских намеков? Он еще разве что в обморок не падал при разговоре с предполагаемым любовником своей жены, а ведь до этого почти недалеко было тогда, в первый раз. И пусть виной всему духота, алкоголь, ревность, злость, этот порошок непонятный, эта фальшивая китаянка, – он все равно не смог бы уберечься от циничных ухмылок Эмиля, если бы начал пытаться говорить с ним.
И потом – Антон даже не знал, как его искать. Визитку с номером телефона он, конечно же, сразу смял в кулаке и выбросил в первую попавшуюся урну, как только они с Соней вышли из клуба. Звонить Софье и спрашивать – нелепее не придумаешь, стыдно же, стыдно! Звонить в ее фирму и притворяться деловым компаньоном Эмиля – да вообще бред, он же даже сути его сотрудничества с агентством не знал, да что там – он даже фамилии Эмиля не знал и кем он этому агентству представлялся! Мало ли кем, видно же, что непрост, черт.
Да и потом, Антону за само это желание немедленно найти, немедленно поговорить, удостовериться – что это именно он, он, Эмиль! – было нестерпимо стыдно. Чем вообще объяснялось это загадочное влечение непонятного толка?
Он нервно ходил по квартире и пытался компенсировать хаос в голове упорядоченными движениями: засунул тарелки и кружки в посудомоечную машину, вытряхнул окурки из пепельниц, расставленных по всей квартире, вручную протер бокалы и подвесил их над мойкой головами вниз, словно бы приговорил. Вылил выдохшееся вино, выбросил бутылки, следом выкинул целую пачку ненужных бумаг, вскрыл, наконец-то, конверты с давно пришедшими квартирными и телефонными счетами, оплатил их через интернет-банк в айфоне… Подумал, что раньше бы эта операция потребовала похода на почту, размышлений по дороге, любования старинными домами и неспешно несущими свои воды каналами – а сейчас технологии этого лишили, все делалось слишком, слишком быстро и нисколько не отвлекало от кипящего в мозгу варева.
