«Если бы я знал нужные заклинания, – думал Антон, пустыми глазами глядя на экран монитора. – Если бы я знал о тех неведомых странах, куда ты иногда улетаешь, когда твои глаза смотрят куда-то вдаль. Какие деревья в них цветут и какие птицы поют…» Но он, конечно, ничего такого не знал. Поэтому вздыхал, зажигал в пятый раз сигарету и надевал наушники, расшифровывая свой недавний диалог с одним неприятным, желчным психоаналитиком – а ведь на вид тот был вылитый лысый колобок-лилипут, да еще и одевался уморительно, в клетчатые пиджаки и зеленые брюки, клоун, да и только.
«Особую роль вина играет в формировании и реализации так называемых депрессивных личностей, – монотонно вещал на диктофон психоаналитик, и даже голос у него был противный, словно бы вечно простуженный. – Именно для них вина составляет ядро всей личностной проблемы. Как правило, человек, склонный к депрессиям, – это в прошлом нежеланный ребенок, которому родители уделяли мало внимания, любви, а еще хуже – обвиняли в собственной нереализованности. Ребенок будет чувствовать свою ненужность, даже ощущать себя помехой. Уже в зрелом возрасте проявляются затяжные депрессии, причины которых кроются не всегда в реальных проблемах. Но важно отметить, что глупо и непрофессионально пытаться напрямую разубедить депрессивного человека в его вине. Обычно это кончается утратой доверия и упреком: «Ты не воспринимаешь мою вину, значит, ты глуп и непонятлив». Хотя в общении депрессивные личности как раз почти никогда не выглядят конфликтными. Они уступчивы, покладисты даже в ущерб себе, обычно весьма милы, активно работают со своей проблемой, социально позитивны. Рефлективны, да. Но рефлексия часто упирается во внутреннюю границу, как раз связанную с фантазией собственной вины. Следует помнить, что по факту они относятся к наиболее сложным случаям. Во всех запутанных случаях, где вина маскируются под друга или под что-то иное, нужна профессиональная помощь».
Антон никак не относил эти строчки к себе – он-то как раз был желанным ребенком, единственным чадом, в котором не только родители, но и все бесчисленные дядюшки и тетушки, дедушки и бабушки души не чаяли. И все же вина почему-то была. Он узнал теперь чувство, которое сидело у него на груди в том сне, поигрывая золотой саблей, как Андерсоновская Смерть. Но за что? Но откуда? Разве был он депрессивным, потерянным человеком, вечным грустным нытиком, которого все избегают, чтобы не заразиться бациллой печали? Вовсе нет – его считали интересным, вот именно, интересным, очаровательным, милым. Миловидным, зачастую. Хотя, наверное, это не то определение, которое делает честь мужчине.
«Трагические зеленые глаза». Антон плотно сомкнул челюсти и забарабанил по клавишам с удвоенным рвением, словно бы играл на академическом концерте сверхсложный этюд. Он ненавидел эти свои глаза – хамелеонистые, с необычным разрезом, томные и грустные, делавшие его до сих пор, даже на пороге тридцатилетия, похожим на шестнадцатилетнего мальчишку.
Вообще Антон обладал странным психологическим свойством – он не видел себя в зеркале. Не как вампир, конечно же. Он видел отдельные черты, но не мог собрать их вместе, отразить себя как узнаваемый цельный образ, не мог оценить себя, не мог у в и д е т ь. Он знал, что у него красивые глаза, тонкие черты лица, густые каштановые волосы, большой рот, ровные белые зубы, слегка кривая на одну сторону улыбка – но все это он видел в зеркалах по отдельности, разбросанными кусочками, которые словно бы ему и не принадлежали. И еще – ему об этом говорили. Он был хорош собой, и он верил тем, кто так говорил. Но он отдал бы всю свою миловидность и очарование за возможность увидеть себя целиком, так, как видят все остальные люди.
Нет, это вовсе не составляло проблемы. Он не думал о самоубийстве, нет. Он не думал о психотерапевте. Правда, сейчас он думал о том, как этот роскошный промышленный шпион, наглый, самолюбивый и хищный, держит в объятьях его жену. Как целует ее припухшие губы, как курит в постели после, небрежно обняв одной рукой плечи Сони, влажные от пота. Как она лежит и молча смотрит на сигарету в его пальцах. Они не разговаривают, они просто насыщаются друг другом.
Антону казалось, он видел это – видел, когда вчера глаза Эмиля и Софьи встречались, эти картинки мелькали одним бесстыдным порнофильмом на лицах обоих. Это была просто животная, сладкая страсть. Просто страсть. Не любовь, нет. Но в какой-то момент на Антона вдруг напало очень гадкое чувство – он позавидовал Софье. Он сам не знал почему, но совершенно точно – позавидовал. И очень испугался.
***
Неделя прошла в спокойствии, и Спасский уже начал пытаться забывать встречу на китайской вечеринке, но тут Соня сообщила, что снова приехал Эмиль и что они просто обязаны пойти на новую авангардную постановку пьесы Шиллера «Коварство и любовь». Антон очень не любил режиссера, который был автором «авангардной постановки», но упертая Соня была хуже любой другой Сони, поэтому он не стал сопротивляться.
