– Ну, есть такая трактовка – оборотни, способные с высокой точностью воспроизводить облик, поведение, а порой и психику того, кого они копирует. Но это скорее мое описание, – усмехнулся Имс. – Но в нашей среде доппельгангерами называют людей, которые принимают разные обличья и бродят по чужим снам и что-то людям внушают. Правда, видели на практике мы пока только одного. Но тут у нас один умник в конторе разработал теорию, от которой страшно становится, что будет, если этот доппельгангер разовьет свои способности или этих товарищей станет больше. Можно будет спокойно мочить самих сновидцев с помощью кошмаров, внедрять им любые идеи без всяких сложных разработок, а если доппельгангер еще и маньяк какой-нибудь, то жутко представить, что начнется. Можно рекламировать то, что приведет к торжеству идей, о которых и думать-то не хочется. Рассказывают еще кое-какие сказки, но это уже просто сказки, я считаю. Но доппельгангера можно использовать и в благих целях, если он сам без преступных наклонностей – он может прекращать кошмар, разрушать сон, работать, так сказать, тоже идеологически, но в другом направлении – проповедовать нужные нам концепты. Ну и ловить других доппельгангеров, конечно. Мы, по понятным причинам, пока делать этого не можем. Найти тебя было сложно.
– Ну и как же ты меня нашел? Если все так сложно?
– Понимаешь, доппельгангер, по крайней мере неопытный, иногда приносит в чужие сны часть своего мира – ну это понятно, сон-то ведь становится общим, что-то бессознательно строит, и по этим конструкциям можно отследить, откуда он. Не всегда, конечно, только если очень-очень повезет. Я проанализировал наши сновидения и прибыл сюда, хотя искал довольно долго. Думал сначала, что это Соня. Ладно-ладно, заинтересовался я ей, признаюсь, но у меня были подозрения – как раз совпадали детали мира. Думаю, ну, может, принимала другой облик, да я и в облике не был уверен – как можно быть уверенным в образе доппельгангера? Если он спонтанный, он вообще может в любом обличье заявиться, сам того не осознавая. Я даже сам… а впрочем, это не имеет значения. Но когда тебя увидел там, в клубе, меня словно молотком по темечку ударили, клянусь. И сказать не могу, как понял это – но ты так смотрел на меня, какие-то мыслеформы я улавливал… короче, это точно ты. А когда вы с Соней начали говорить о снах и поездах, я окончательно уверился.
– Откуда ты? – вяло спросил Антон – язык едва ворочался во рту, точно его хозяин был чудовищно, невообразимо пьян. Спасский даже сумел слезть со стола и доползти до соседнего с Имсом кресла.
Они сошли с ума. Они все просто сошли с ума. Или это очередной сон – что там обычно делают, чтобы проснуться? Щиплют себя? Смотрят на часы? Вспоминают, как все началось? Часы шли, как обычно, и Антон прекрасно помнил, как все началось – как он оказался на этой кухне. Просто проснулся, пошел выпить кофе, закурил, увидел под балконом Эмиля, впустил его и теперь слушает ужасающие бредни, понимая, что связался с опасным психом, а может быть, и маньяком. Только вот поделать с собой ничего нельзя – как и во сне, он не хотел Эмиля отпускать. Как примагнитило.
– Я? – Эмиль вертел в руках пустой стакан и щурился на солнце, то прикрывая глаза, то открывая их – ловил радужные зайчики на свои длинные рыжеватые ресницы, удивительные для такого крупного опасного мужика. – Из будущего. В общем, из параллели. Не такой далекой, ничего страшного, не бойся. В масштабах Вселенной так вообще из соседнего угла.
– А почему я должен бояться? Это же ты себе вообразил какую-то параллель. А скажи мне – все промышленные шпионы с приветом, или ты во всем такой исключительный?
Эмиль перестал любоваться игрой солнца, прищурился прицельно уже на Антона и осторожно поставил стакан на подлокотник кресла. Потом внезапно сделал рывок, схватил Спасского за руку, дернул на себя и тут же поднялся сам, чтобы посмотреть глаза в глаза, оказаться близко-близко.
– Ты не понял меня, мой милый наивный мальчик, – мягко сообщил он. — Я пришел за тобой, и тебе придется пойти со мной.
Глава 5
Вот теперь Антону стало впервые по-настоящему страшно. Это было первое чувство, которое он сумел отследить в том потоке, что хлынул в его сердце и голову – вполне понятный, рациональный, нормальный страх перед встречей лицом к лицу с абсолютным безумцем.
