Только сейчас до него дошло, что Эмиль – плохой, очень плохой парень, да похоже, что с по-настоящему плохими парнями Антон до него никогда и не сталкивался. Сейчас все в его лице и положении тела Спасский оценивал иначе – оценил и вдруг ставшие совершенно прозрачными, стеклянными, совсем без выражения глаза, и кривую ухмылку, и сжатые челюсти, и обозначившиеся желваки. Однако все же больше всего пугал взгляд: Эмиль будто видел перед собой не живого человека, а лишь неожиданное препятствие, которое намеревался разнести в пыль. Это была не ярость и не ненависть, а какое-то странное, брезгливое удивление и абсолютное отсутствие всякого сочувствия, точно Антон смотрелся в старое, забронзовевшее зеркало.
Но под страхом шевелилось другое чувство, и уж его-то никак нельзя было назвать рациональным – словно бы глухая стена, на которую Антон тоскливо смотрел долгие-долгие годы, вдруг растаяла и открыла линию горизонта. И теперь туда, в этот образовавшийся разлом, можно было шагнуть – и идти вглубь и вглубь. И это меняло все. Все оценки и ожидания, надежды и страхи, все смыслы и все убеждения. И в чем-то это чувство до того походило на торжество и предвкушение, что Спасский ужаснулся уже самому себе.
Если бы было хоть одно, хоть одно доказательство, что Эмиль – не безумец и то, о чем он говорит, действительно существует…
Антон не взял бы с собой даже пальто.
– Доказательства, – улыбнулся вдруг Эмиль, да так заразительно, так живо, показав неровные зубы, а от стеклянного взгляда не осталось и следа – в глазах заплясали черти. – Ну какие же доказательства? Ты ведь только увидел меня – и уже все знал где-то в глубине души. В том деле, куда я тебя хочу вовлечь, рациональность – и необходима, и недостаточна, Тони.
– А что, там у вас всех телепатии учат?
– Ну, немножко, – по-прежнему щербато улыбаясь, кивнул Эмиль. – Я же шляюсь по чужим снам, да еще имитатор. Даже не телепатия, простая проницательность. У тебя все на лице написано, принц-потеряшка.
– Ты ко мне относишься как к малышу… зачем же тогда я тебе нужен?
– Ты и есть малыш – вон как обижаешься, и ревнуешь, и в смятении весь, и так поверить хочешь… И требуешь от папочки железных гарантий, что смерти нет и жизнь всегда будет слаще конфеты. Мне с тобой еще долго возиться придется, но главное – ты пока только второй такой. И я не могу тебя отпустить, иначе тот первый… понимаешь?.. тебя завербует, если отыщет. А он-то отыщет, уж точно. Да и вообще ты мне нравишься: такой трепетный, глазастый, тонкий… и пахнешь вкусно. Ха-а, посмотри на свое лицо, Тони! Спокойствие, мой друг, спокойствие...
Спасский заставил себя принять невозмутимый вид и подошел к кофеварке. В конце концов, может быть, дело в том, что утро они начали с виски? Может быть, этим объяснялся горячий туман, в котором сейчас все плавало?
– А что за лев с единорогом? – спросил он.
– Герб моего рода, – невозмутимо ответил Эмиль. – А та картинка, которая тебе снилась, ну то есть мне снилась, а ты в мой сон залез, – это наш родовой замок.
– Родовой замок? – поднял брови Спасский.
Час от часу не легче. Нет, точно псих.
– Ну да, – небрежно подтвердил Эмиль. – Красивый, правда? Но другой, мне, правда, больше нравится – он более древний, средневековая крепость. Тот, что ты видел, – такой нарядный, барочный, он как игрушка, но в нем нет особой тайны, что ли. Я его всегда как музей воспринимал.
– Есть и второй?
– Есть. Арундел. Его еще до Вильгельма Завоевателя заложили, ну первоначальный замок, я имею в виду… В одна тысяча двадцатом, что ли…
Антон молча смотрел на заполнявшуюся кофе чашку, и что-то бешено вертелось в его мозгу. Он хорошо знал историю, особенно историю средних веков Англии и Франции, это было его пунктиком в школьные и университетские годы. И, конечно же, Арундел… ему о чем-то говорило, просто кричало это название. Действительно, что-то из средних веков, еще до завоевания Англии норманнами, что-то величавое и суровое, из старинных саг, грозные серые башни на зеленом холме, красный флаг с белым рисунком…
Боже милосердный.
Спасский без сил опустился на стул и, сжав голову руками, застонал. Каким же надо было быть идиотом, чтобы не вспомнить!
– Господи, Эмиль, – выговорил он, чувствуя, что сейчас впадет в истерику, и лишь не зная, что это будет – рыдания или хохот, или и то и другое вместе. – Только не говори мне, что ты герцог Норфолк… Даже не говори мне, слышишь? Да и как может существовать этот род в будущем?
Эмиль пожал плечами и откусил от полированно-блестящего красного яблока, которое ловко цапнул из корзины на столе.
– Почему бы ему не существовать? Он уже тысячу с лишним лет существует… Я не так далеко живу от тебя, Тони, у нас всего-то лишь две тысячи восьмидесятый год… Почему же мне не быть Норфолком?
– Вот в это я точно не могу поверить, извини.
Эмиль сочно захрустел яблоком.
– Не хочешь – не верь, право твое. Чего же тогда тебе виделись львы и единороги с мечами?
Антон застонал вторично – эту карту он ничем побить не мог.
– Мне кажется, по нам обоим сумасшедший дом плачет…
