Они были модными, его женщины. А Софье он звонить не стал – им вечером предстоял ужин в ресторане по поводу подтверждения ее поездки в Париж. Это даже хорошо, думал Антон, что все так совпало, так гладко. Не будет лишних вопросов, тем более что Соня сейчас только и может думать, что о столице Франции.
Отмечали ее парижский тур в рыбном ресторане под названием «Порт-Стэнли». Веранда, разумеется, выходила на воду, но и внутри было довольно мило: все эти стеклянные полы, под которыми расстилался имитированный морской мир – морские звезды, разноцветные водоросли, раковины всевозможных сортов, белый колючий песок, поблескивающий, словно соль. На логотипе ресторана красовался какой-то гибрид ската и акулы, а заказывать обед следовало так: выбрать охлажденную рыбу на витрине со льдом или живую – в аквариуме, и повара-сербы ловко хватали ее для вас и готовили.
На деле все оказалось не так блистательно, как в рекламных проспектах: в ледяной витрине оказалось не очень рыбно – гигантский солнечник, ничем не примечательный морской волк, дорада и барабулька, а в аквариуме лениво колыхались два синеватых ската и шевелили усами несколько бодрых лобстеров. Соня выбирала долго – наконец указала пальчиком со свежим маникюром на дораду, попросила запечь ее в соли, затем заказала вина, и вот они уже сидели за столом – скатерть белая, как снег, масло и горячие булочки, а Соня напротив – завитая и свежая, в белом шифоне, как будто ее саму держали в витрине со льдом, как будто бы было еще только десять утра, да нет – как будто бы было еще только шестнадцать лет. Антон даже испытал секундный укол сожаления: он же все делал для того, чтобы потерять эту красоту – безрассудно, бессмысленно, ужасно.
Спасский допускал мысль, что его могут найти в Ротонде разделанным на несколько кусков, похожим на только что виденное им филе морского черта, которое, в свою очередь, походило на кусок удава без головы. Но что-то несло его, тянуло – как говорится, в жизни подвигу мало места, но много мест для дурных идей. И одна такая идея уже заразила каждую клеточку его мозга, всего его существа, и избавиться от нее оказалось невозможно.
Они смотрели на реку, ели рыбу, пили вино – каждый со своим особенным наслаждением, а солнце садилось все ниже, и длиннее становились тени, и эти тени медленно двигались прямо к ним. Спасскому вдруг пришла в голову мысль, что, может быть, у Сони тоже есть некий таинственный план – и она не уезжает в Париж на две недели, а сбегает туда насовсем, навсегда, и у нее давно там налажены связи, оформлен каким-то образом вид на жительство, нашлась работа и уж точно есть мужчина – и вовсе не Эмиль, а какой-то другой, которого он давно просмотрел, очень давно. Может быть, для нее этот ужин – тоже прощальный и она ждала этого много лет. А муж – муж для нее был неким запасным планом, даже не планом B, а планом С, ведь стремления ее простирались намного дальше дома на Малой Конюшенной и работы туристическим гидом в Петербурге.
И на минуту эта картина так ясно представилась Антону, что он уверился – так оно и есть, и это не он причиняет боль, нет, напротив, удачно сложилось, что это ему теперь не могли причинить боли. Все это уже не имело значения. Никакого. Соня могла исчезать куда угодно и с кем угодно – она не могла исчезнуть дальше, чем готовился сбежать сам Спасский.
Они ужинали, как преступники, каждый из которых втайне обдумывает свое собственное преступление, и их больше ничего не связывало. Они обменивались дежурными фразами, были взаимно любезны, даже нежны, и каждый улыбался своему внутреннему, захватившему до самого сердца. Как хорошо, что у них нет детей, проскочила у Антона мысль. Это бы все неимоверно осложнило сейчас.
Он выпил больше, чем следовало, значительно больше, и все вокруг стало таким воздушным, таким приятно зыбким, как будто бы вечерний воздух колыхался и покачивал его, как вода. Чувство равновесия подводило, и ему казалось, что вся вселенная хитро подмигивает ему, все эти каналы, и грифоны, и мостики, и красные огни такси, и увядшие от жары бегонии на газонах, и зажигавшиеся желтым и розовым фонари… Провожая Соню на такси, он лыбился, как кретин, и пьяно покачивался, но она даже не рассердилась – наоборот, как-то снисходительно, как малыша, погладила его по щеке, прежде чем сесть в автомобиль. Огни такси уплыли за угол, а Спасский долго поднимался в свою квартиру по старой лестнице, зачем-то оглядывая все двери, останавливаясь на всех этажах, и собственная квартира показалась ему незнакомой. Что он здесь делал? С кем жил? Что любил?
Он еще пошатался по кухне, бессмысленно перебирая посуду и всякие милые безделушки, а потом дошел до спальни, рухнул на постель и уснул без снов, раскидав руки и ноги, как морская звезда в витрине со льдом рыбного ресторана.
***
Проснулся Антон моментально, точно от толчка, как иногда бывает – сразу с ясным, включенным разумом. Похмелья не было, и чувствовал он себя прекрасно, хотя в животе что-то дрожало, но он не мог понять, страх это или нетерпение.
