Младший не сказал, что именно это «всё», но Майтимо понял. Если он действительно был другом Финрода, то понятно и почему Гватрен хорошо отнёсся к его племяннице Финдуилас, и то, почему она с неохотой о нём говорит: ей жаль друга и, может быть, — родича, который не вынес пыток и оказался в роли предателя. Объясняло (и отчасти оправдывало) это и то, почему он так жестоко обошёлся с Келегормом: дружинник Финрода имел все основания ненавидеть Келегорма и Куруфина за оскорбления, которые те нанесли Финроду и его брату Ородрету. Понятно было и то, что Гватрен, как рассказала ему как-то Финдуилас, по-доброму относился к Тургону — ведь Тургон был одним из лучших друзей Финрода.
— Не попадал он в плен с Финродом, — сказал Карантир. — Знаешь, почему я ещё его запомнил? После того, как Финрод ушёл, у них ночью поднялась какая-то суматоха, как раз над моей комнатой; я хотя… в общем, я всё равно испугался за их семью; мне показалось, что происходит что-то неладное. Я поднялся в покои Ородрета, и брат Финдуилас мне сказал, что секретарь Финрода хотел наложить на себя руки потому, что Финрод его не взял с собой, и что он и Ородрет его буквально достали из петли.
— Если ему так отчаянно хотелось быть с Финродом, — возразил Амрод, — он мог уйти за ним потом тайно и догнать его. Кто мог об этом узнать?
— А Берен Эрхамион? — возразил Маэдрос. — Он же спасся.
— Но ведь и Финрод, и все остальные эльфы там погибли, как он думал, — сказал Маглор. — А если все погибли, то какая разница, было их двенадцать или тринадцать? Мне кажется, Питьо вполне может быть прав.
— Не знаю, — Карантир развёл руками. — Я уехал из Нарготронда на следующий день утром. Поскольку здесь нет ни Туркафинвэ, ни Куруфинвэ, то я смело могу сказать, что после всей этой истории они оба стали мне глубоко противны, уж прости меня, Майтимо. Турко меня ещё звал туда по делу… ну, одолжить денег, но я постарался там не задержаться. Справедливости ради надо сказать, что они хотя бы не разворовывали казну.
— Финдуилас, — сказал Майтимо, — если ты знала, что Гватрен…
— Кто? — побледнев, спросил Карантир.
— Гватрен; его вроде бы так зовут, — ответил ему недоуменно Маглор. — Ты же сам говорил, что у него имя синдаринское. Хотя странно, конечно — «тот, что в тени». Я думал, так могут звать только прислужника Моргота…
— Я… я знавал квенди с таким именем, — с трудом выговорил Карантир, — но это определённо не он.
Златоволосый эльф мучительно вздохнул и застонал.
— Ну сейчас он очнётся и спросим, как его зовут, — сказал Амрод.
Тот, кого они считали Гватреном, посмотрел на них; его большие серо-зелёные глаза потемнели от страха и недоверия. Он отшатнулся, сел, дёрнулся, увидев, что его руки связаны.
— Как тебя зовут и кто ты такой? — спросил Маэдрос.
— Какое вам дело? Никак меня не зовут. Я вас не знаю, — сказал он, переводя глаза с Маэдроса на Амрода. — Что вам от меня надо?
— Ты Гватрен? — спросил Маэдрос.
— Моё имя — Гвайрен, — с каким-то отчаянием в голосе ответил тот. — Гвайрен!
Маэдрос и Маглор переглянулись: «Гвайрен», «ветреный», слово, похожее на название месяца марта в календаре синдар, звучало, конечно, гораздо лучше, чем «Гватрен» — «тот, кто в тени».
— Зачем ты сюда приехал? — продолжил Маэдрос.
— Я никуда не приезжал. Я вообще не понимаю, как тут оказался и кто вы такие! Я правда не знаю, я заснул и очнулся здесь… — Его взгляд упал на Карантира, и он воскликнул: — Понимаю… вы — сыновья Феанора… Ты, наверно, Маэдрос. Я… — он вздохнул и попытался взять себя в руки, — я служил Финроду и Ородрету. Попал в плен после взятия Нарготронда. Но я не причинял зла тем, кто не служит Морготу и я никого не выдавал. Мне было велено разобрать архив Ородрета и другие бумаги, попавшие в руки Саурона; я занимался этим, потом другими счетами — сначала в Ангбанде, потом в какой-то крепости. Хотя… наверно, дело в этом. Год назад мне сказали, что я должен рассказать всё, что я знаю о жизни в Нарготронде, эльфу, который должен был изображать Куруфина, сына Феанора. Наверно… — он опустил глаза, шевельнулся, пытаясь закрыть лицо связанными руками, и снова застыл. — Наверно, что-то с этим пошло не так? Сочли, что это моя вина, и меня выдали вам. Чтобы вы меня казнили за то, что пытался вас обмануть.
— И зачем ты участвовал в этом обмане? — сказал Маэдрос, сделав всем остальным знак молчать.
— Тот, кто изображал Куруфина, должен был заполучить письмо, которым Куруфин запугивал Ородрета, — сказал золотоволосый эльф. — Я ненавижу Куруфина и очень хотел, чтобы это письмо было уничтожено, или, чтобы, по крайней мере, против родичей Финрода его больше не использовали. — Тон, которым это было сказано, как будто бы означал: но письмо можно использовать как-то ещё.
— Письмо у тебя?.. Питьо, обыщи его, — обратился Маэдрос к младшему брату. Тот неохотно исполнил просьбу, но на пленнике, кроме одежды, не нашлось ни одной вещи — ни бумаг, ни золота, ни оружия. Нариэндил тем временем успел поймать раненую лошадь и они вместе с Маглором внимательно осмотрели седло, седельную сумку и сбрую — всё тоже было пусто.
