Он встал, выпрямился. Ему не хотелось делать этого последнего шага; он подумал, что лучше, наверное, повернуться лицом к скале и упасть в пропасть спиной. Карантир хотел было уже повернуться, как вдруг что-то ударило ему в лицо. Он отшатнулся и чуть не потерял равновесие. Он испугался; побоявшись схватиться за деревце, он, нащупал рукой в скале за спиной у себя остаток поручня. Перед ним била крыльями чёрная птица — крабан.
— Уйди, — простонал он и отмахнулся.
Вместо того, чтобы улететь, птица села на его вытянутую руку, перебирая лапками, перебралась к локтю и заглянула ему в лицо своими странными, серебристо-металлическими глазками. Она было каркнула, но потом издала какой-то писклявый, сдавленный, воркующий, будто умоляющий звук. Чёрная птица выжидающе посмотрела на него, потом потёрлась клювом об его рукав и опять послышался тот же странный, мурлыкающий щебет. Карантир слегка улыбнулся; продолжая держаться за поручень, он стал осторожно возвращаться назад. Он опять очутился у моста и понял, что теперь, когда ему уже не так хочется броситься в пропасть, переходить на другую сторону страшно. Птица перебежала ему на плечо и крепко вцепилась когтями. Легкий порыв ветра перебросил прядь волос ему на лицо; крабан осторожно отодвинул своим острым клювом волосы со щеки, не задев кожу. Конечно, не верилось, что птица сможет его подхватить, если он будет падать в пропасть, но с ней на плече было гораздо спокойнее.
Тем временем, пока Карантир в одиночестве стоял над речным ущельем у входа в сгоревший дворец, его братья стали участниками более чем странного события.
Озарённая лёгкими лучами рассветного солнца берёзовая роща к востоку от поляны шумела на ветру. В шуме ветра послышался треск, потом стук копыт, и с лесной тропинки на поляну к ним выехал Гватрен. Он был один, и одет он был намного роскошнее, чем все они: яркий жёлтый кафтан, расшитый золотом, тёмно-алый кушак, рыже-коричневые штаны, тоже с вышивкой по бокам, и, как всегда у него, усыпанные камнями и жемчугом золотисто-красные сапоги на высоких каблуках. Своим острым зрением Маэдрос заметил, что на сапоге нашита большая агатовая брошь-камея; узнать отсюда он её не мог, но такие украшения носили (чаще всего на правом плече) знатные нолдор (и мужчины, и женщины), особенно нолдор из дома Феанора.
«Трофей», — с омерзением подумал Маэдрос.
— Ты, — Гватрен ткнул пальцем в Луиннетти, — где письмо? Тебе его отдали.
— Это письмо принадлежало моему брату Куруфину, — сказал Маэдрос.
— Куруфин украл чужое письмо, разве не ясно? — презрительно заметил Гватрен. — Оно написано не им и адресовано тоже не ему. Зачем оно вам? Признайте, что это письмо вам никоим образом не принадлежит. А если оно принадлежит кому-то из вас, пусть он выйдет и объявит об этом.
— Если оно тебе нужно, то возьми сам, — сказал Маэдрос, показав на разлапистый вяз, в ветвях которого он оставил письмо.
Гватрен, сидя в седле, взял письмо с дерева. С земли он не смог бы этого сделать — роста бы не хватило.
— Ты должна нам кое-что ещё, — обратился он к Куруфину-Луиннетти. — Оно у тебя?
— Да, — ответила она. Она достала из поясного кармана серебряный медальон с волосами Мириэль и Келегорма.
Маглор хотел было остановить её, но она перебросила медальон Гватрену и тот ловко поймал его.
— Теперь убирайся, — сказал Маэдрос. — Убирайся вон.
— А ты что, не хочешь с ним уехать обратно? — выкрикнул Маглор в сторону Луиннетти.
— Нет, мать Келебримбора никуда с ним не поедет, — сказал Маэдрос, жестом останавливая брата. — Она член нашей семьи.
— Верни мне хотя бы волосы Келегорма! — сказал Маглор Гватрену. — Ведь сам Келегорм всё равно у вас. А Мириэль давно нет на свете, у нас больше ничего от неё не осталось.
— Но Мириэль же не у нас, — усмехнулся Гватрен. — Скажи-ка, правду ли говорят, что ваш отец Феанор просил у Галадриэль, дочери Финарфина, прядь её волос, и она отказала ему? А Келегорм вряд ли сможет нам отказать в такой любезности. Так что ладно, берите, — он заглянул в медальон и вытряхнул волосы Келегорма из медальона прямо на землю.
— Ты… — сказал Маэдрос, — ты…
Он приблизился к Гватрену, который пристально смотрел на него сверху вниз, с седла, недвижный; лишь ветер перебирал его золотистые локоны. Маэдрос близко видел агатовую камею на сапоге Гватрена —можно было протянуть руку и дотронуться.
Маэдрос прижал руку к своему горлу, пытаясь взять себя в руки; он почувствовал кольцо Фингона на своей коже -то самое кольцо, которое когда-то швырнул ему Гватрен.
— Ты снимаешь вещи с мертвых и беззащитных? Это кольцо — это ты его снял с… с него?
— Нет, — ответил Гватрен, — его снял Майрон. Фингону оно было уже не нужно. Я лишь вернул его тебе.
— Уезжай, — сказал Маэдрос. — Уезжай и не возвращайся больше никогда.
— Я тоже надеюсь, что никогда больше тебя не увижу, сын Феанора, — Гватрен кивнул и тронул коня. Он поехал — не быстро и не медленно, своим ходом, будто никого, кроме него тут не было — по тропке через рощу.
И уже исчезая из виду, он обернулся и сказал:
