— Зря ты оставил письмо на дереве, — обратилась Луиннетти к Маэдросу. — Раз оно им так нужно, лучше пока возьми его себе. И Майтимо, медальон с волосами вашей бабушки я тоже должна буду отдать, — Гортаур про него спрашивал.
— А как ты должна была это передать? — спросил он.
— Этот, помощник Саурона, как его, Гватрен… — начала Луиннетти, но не успела договорить.
Карантир оглянулся. Маэдрос беседовал с Луиннетти. Аргон что-то говорил Маглору, обращаясь попутно то к Келебримбору, то к остальным. На него никто не смотрел. И не надо.
Он пошёл обратно к Менегроту, обратно к разрушенному мосту, почти не глядя по сторонам. В предрассветных сумерках реки не было видно совсем; под ногами была тьма, впереди и сзади — туман. Он перешёл мост, но идти дальше, в пещеры, было бессмысленно. Он не знал, куда делись останки любимого, и он так устал, что уже не хотел этого знать — просто стоял тут в тупом оцепенении.
Сейчас ему было безразлично, что случилось с Куруфином; узнав, что это всё-таки не он, Карантир испытал некоторое облегчение. И Куруфина, и Келегорма он в последнее время просто ненавидел. Келегорму он не мог простить атаки на Дориат: хотя с того момента, как туда попал Сильмарилл, он осознавал, что это неизбежно, но всё-таки надеялся на другой исход. В то же время Карантир считал Келегорма простодушным и наивным: он думал, что Моргот наверняка его как-то обманул, и даже про себя осуждал Маэдроса за то, что тот не вытряс из него, чем же именно.
Визит в Нарготронд во время пребывания там братьев внушил ему отвращение к Куруфину. Про шантаж он тогда не знал, но видел, как Куруфин издевается над Ородретом, говорит колкости, намеренно создаёт унизительные для кузена ситуации. Карантиру было больно за Финдуилас: он невольно ставил себя на её место, видя, как мечется девушка, вынужденная видеть униженное положение отца, терпеть грубости Куруфина, а порой и оскорбительные намёки, которых она даже не могла понять, и при этом мириться с несдержанностью её жениха Гвиндора, который беспрерывно говорил о своём попавшем в плен брате, винил во всём Фингона и Финголфина и ничем не хотел облегчить положения своей невесты.
«Если бы мой Гватрен был жив, они не вели бы себя со мной так», — думал он. «Если бы…»
Это было совершенно нелогично, абсурдно; он сам понимал, что обманывает себя. Братья и знать не знали о том, что у него — у неё — есть возлюбленный; его присутствие бы никак и ничем не помогло. Но всё-таки в этом была и доля правды: переносить неприязнь других было бы легче, зная, что ты любим. Напряжения, страха и горя последних часов, даже несмотря на утешения старшего брата, он не выдержал. То, что братья явно заподозрили его в том, что ему написали это мерзкое письмо, стало последней каплей.
«Как это всё тяжело, — думал он. — Если меня будут судить, признают виновным в убийстве Финвэ или в соучастии… всё это бросит тень на братьев. На самом деле я не могу.
Я не заслуживал даже этих маленьких часов счастья с Гватреном. Всё из-за меня…
Может быть, это трусость, да. Надо было оставить им письмо. Хотя им явно не до этого…
Аракано, наверное, поймёт, что со мной случилось. Сможет объяснить».
Помимо обиды и отчаяния, он испытывал ещё и ненависть к той неизвестной, кому было адресовано письмо.
«Вот мерзавка, — думал Карантир (скорее, конечно, — думала, ибо мысли эти были скорее женскими). — Зачем-то спала с тем, кого не любила — наверное, что-то от него понадобилось. Мы же с Гватреном так и не стали заводить ребёнка, а ей всё нипочём. Из-за неё Маглору пришлось вернуться в Форменос…».
Тогда Морьо была отчаянно рада видеть брата, но радость скоро сменилась страхом: Маглор сказал, что сильно устал и заперся в своей комнате. Ей он позволил войти. Несмотря на пылающую печь, жаровню и грелку, он беспрерывно жаловался на холод. Она не могла понять, что с ним происходит. Но самое страшное началось, когда он заснул: во сне Маглор стал плакать — жалобно, как маленький ребёнок, просил его отпустить, оставить, и его невозможно было разбудить. Через несколько дней он пришёл в себя, но в душе сестры надолго поселились страх и неуверенность.
«Что, интересно, эта мерзавка обещала Морготу… — думала она. — Или отца ребёнка заставила обещать. Хотя какое это теперь имеет значение…»
Карантир пошёл дальше, на восток, вдоль берега, по узенькой тропке. Раньше там было нечто вроде балкона или галереи, по которой могла прогуливаться королева Дориата, но теперь остались только обломки колонн и металлического переплёта оград. Он дошёл до места, где обрыв был почти пуст — лишь выросло тонкое, чахлое деревце на месте упавшей опоры перил. Внизу туман уже рассеялся; пропасть над рекой казалась бездонной.
«Да, это верная смерть», — подумал он с облегчением.
