Маэдрос рассказал ему обо всём, что знал; он постарался не преуменьшать — может быть, даже чуть преувеличил вину Карантира, который напал на деда с ножом, после чего он и Маглор посчитали, что тот погиб — и тем самым облегчили убийце работу. Правда, Маэдрос не всё рассказал ему о роли Саурона в этом странном расследовании, и он сомневался, стоит ли сейчас говорить о том, что видел Саурона почти что в самих Гаванях.
— Что до дяди Карантира, — сказал Гил-Галад, — это рассудить легко, и я это сделаю. Но ведь вы так и не знаете, кто убийца… И как я могу этому помочь, я пока не знаю. И ещё одно, Майтимо: мой дядя Аракано действительно сейчас с вами? Я много раз перечёл твоё письмо, но всё никак не могу поверить.
— Да, — ответил Маэдрос. — Я думаю, ты с ним легко сойдёшься — ведь все эти годы его, считай, что и не было в этом мире. Вы с ним ровесники. А с виду он похож на твоего дядю Тургона.
— Хорошо, что не мне выпало на долю рассказывать ему обо всём, что произошло с нашим народом и с нашей семьёй здесь, — сказал Гил-Галад. — Хотя, наверное, ты не о всём смог сказать ему.
— Да… да, — Маэдрос сжал кулаки и затравленно посмотрел на Гил-Галада. — Я не обо всём смог сказать. Артанаро… есть кое-что… Ты теперь глава своего Дома; ты наш король, ты… Есть кое-что, о чём я никому не мог сказать. Ни Тургону, ни Аракано. И… Фингону никогда не смог бы. Может быть, тебе будет легче это выслушать. Я должен, правда. Должен сказать об этом кому-то. О самом плохом из того, что мне известно.
— Говори, — ответил Гил-Галад.
— Ты, Артанаро, может быть, не знаешь, — начал Маэдрос, — но я с твоим дедушкой Финголфином долгое время дружил… Мы были довольно близки по возрасту, я думаю, он был меня старше лет на пятнадцать — разница очень небольшая, тем более небольшой она казалась там, в Амане… Он всегда был таким спокойным и добрым, я тогда любил его очень. Нет, я его до сих пор люблю — как старшего брата, что ли. Ну вот, случилось так, что он нашёл Анайрэ и женился на ней… как-то очень тихо. Думаю, об этом знал только Финвэ, может быть, даже его мать, Индис, не знала, что они помолвлены.
— Прости, а почему ты сказал — «нашёл»? — спросил Гил-Галад.
— А, да, — Маэдрос улыбнулся, — это смешная история — наверное, сейчас про это помню только я. Кто-то из майар принял облик Анайрэ, по-моему, чтобы передать что-то от Аулэ, и может быть, даже моему отцу, а не Финголфину. Финголфин потом долго искал девушку-эльда, которая выглядела бы, как та айну. В общем, он мне как раз про это рассказал перед женитьбой на Анайрэ. Мы разговаривали в мастерской отца, его дома не было. Да, я думаю, как раз из-за этого мы и поругались. Я сказал, что глупо влюбляться во внешность того, кого ты совсем не знаешь; и даже если после двух встреч она так его очаровала, он мог бы продолжать любить именно её, даже если она — айну, а не искать девушку, которая выглядит, как она. И ещё я сказал, что это вообще не обязательно было существо женского пола; не говоря уж о том, что пол у айнур — понятие относительное, если айну меняет облик и выглядит не как тогда, когда он или она пришли в Арду, он может обернуться в кого угодно. Тогда Ноло мне сказал: «Ты намекаешь, что я влюбился в мужчину?», а я сказал, что я этого не исключаю и что вообще ему, может быть, надо было соединиться в браке с мужем, а не с женой. Потом… — Маэдрос прикусил губу и замолк. — А он сказал мне, что ни мне, ни моим братьям, сколько бы их ни было, ни в какой брак никогда не вступить, потому что наш отец… что он жадный, что мы все живём, как в клетке, что если кто влюбится в мужчину, то это я, раз мы все приучены любить отца и больше никого…
Гил-Галад взял его руку обеими ладонями. То, что сказал Финголфин, было действительно крайне неприятно; нолдор вообще сейчас старались не употреблять слова «жадный», потому что слово это, milka, было похоже на имя Мелькора (некоторые учёные даже считали, что имя Мелькора означает отнюдь не «мощь», а жадность), да и раньше оно считалось оскорбительным. У синдар melch было исключительно обидным ругательством, значившим «похотливый».
— На меня что-то нашло, — продолжал Маэдрос, — я на него бросился, швырнул на стол, замахнулся, чтобы ударить. Он увернулся — я так рад, что всё-таки не ударил его по лицу тогда. Прижал его руки к столу… я не знал тогда своей силы и сломал ему руку. Я страшно перепугался, стал умолять его меня простить; он меня поцеловал в щёку, сказал, что не сердится, что он сам очень меня обидел. Он ушёл. И наша дружба кончилась на этом — он больше не приходил ко мне.
— Отец… — Маэдрос вздрогнул, услышав это слово из уст Гил-Галада. — Отец… Не горюй об этом. Ты был обижен и расстроен. Ты ведь не хотел Финголфину зла. Он простил тебя сразу. Мать… Фингон говорил, что дедушка не умел держать обиды ни на кого.
Маэдрос склонил голову, прижав руку сына к своему лбу. Ему показалось, будто сам Финголфин заботливо потянулся к нему, стараясь избавить от боли и огорчения.
