Кирдан Корабел подошёл к двери во внутренний двор. Она распахнулась; за ней был только белый туман. И из этого тумана появился Ульмо, к истинному облику которого Кирдан тоже давно привык. Но сейчас его глаза были красными, в них словно бы просочилась какая-то серо-коричневая муть; кожа посерела, ногти стали почти оранжевыми.
— Что с тобой? — спросил Кирдан.
— Это… это пройдёт, — ответил Ульмо. — Тургону действительно было очень плохо. Я попытался помочь… Нет, не надо, только не трогай меня, Кирдан, я скоро приду в себя. Я хочу пока побыть здесь.
Лицо его, уже слегка посветлевшее, внезапно стало фарфорово-белым, волосы из коротких, зелёно-чёрных, разлились золотистыми волнами, глаза стали голубыми, как утреннее небо.
— Надеюсь, ты не возражаешь, если я побуду здесь в виде твоего друга Гельмира?
— Хорошо, — буркнул Кирдан, — пускай. Не в первый раз. Только не задирай больше Арминаса, ладно?
— Ох, не обещаю, — усмехнулся Ульмо. — Кстати, ты видел, в каком виде здесь гуляет Майрон? Тебе бы и в голову не пришло… Кирдан, а ты действительно считаешь, что это был несчастный случай?
— Нет, конечно, — вздохнул Кирдан. — Я же это видел. Она покончила с собой. Тот, кто убивает себя, хочет причинить другим боль. И я не хотел нести эту боль дальше.
— А я не об этом, — Ульмо снова улыбнулся той же несвойственной ему улыбкой. — Я совсем о другом.
Кирдан долго смотрел на него, но ничего не ответил.
Маэдрос стоял на песчаном берегу, за пределами города, между башней Кирдана и морем.
— Нельяфинвэ? — услышал он за спиной.
Маэдрос обернулся; обернулся не сразу: ему хотелось хоть на мгновенье сохранить иллюзию. Гил-Галад был ростом чуть выше Фингона, но он был так же похож на Финвэ. Такие же длинные, как у Фингона, волосы, были стянуты серыми кожаными шнурками с неяркими тёмно-коричневыми янтарными бусами на концах. Узкие, белые, как у Финголфина, руки были унизаны серебряными кольцами — на них не было, как у Фингона, мозолей, порезов и царапин от струн арфы и от обращения с луком.
Только голос выдавал его происхождение: это был голос Феанора, хотя речь Гил-Галада была другой — медленной и ровной, не как у Феанора: Феанор всегда говорил как-то резко и отрывисто, и в то же время задумчиво — как будто то ли куда-то торопится, то ли его только что разбудили.
Уже давно, благодаря странному случаю, Маэдрос узнал, что Гил-Галад не только сын любимого им Фингона, но и его собственный сын и понял, что Фингон обратился за помощью в этом странном деле к Саурону. Честно говоря, с тех пор сын Феанора испытывал к Саурону определённую симпатию — ведь тот, хотя и действуя в личных целях, отпустил Фингона тогда живым и невредимым вместе с ребёнком.
— Здравствуй, — сказал Маэдрос. Он протянул Гил-Галаду руку, и тот обнял его. Маэдрос про себя вздохнул с облегчением: ему всё казалось, что сын сознательно избегает его.
— Артанаро… — обратился он к сыну по его вроде бы отцовскому имени (он знал, что оба имени — и отцовское, Артанаро, и материнское, Гил-Галад, дал ему Фингон). — Я очень рад тебя видеть.
— Я тоже, — ответил Гил-Галад. — Я очень давно тебя не видел и, честно говоря, уже совсем не надеялся. К сожалению, сейчас у меня не очень приятный повод для разговора. У тебя есть время?
— Конечно.
— Я хотел поговорить с тобой наедине до того, как должен буду принять какое-то решение, — сказал Гил-Галад. — Я готов разобрать это дело тайно, как ты меня просил, но, откровенно, из твоего письма я мало что понял. Что случилось с Финвэ?
Сейчас Гил-Галад был один: с ним не было его его няни, которая всегда сопровождала молодого короля. Это была совсем юная с виду, румяная черноволосая женщина, которую при дворе называли Пиокка, «Вишня», но Маэдрос знал, что она — первая из пробудившихся эльфийских жён Второго рода, который дал начало племени нолдор, Татиэ. Супруг её погиб за несколько лет до Битвы Внезапного Пламени от нападения чудовищных волков, выведенных Сауроном.
И Маэдрос понял с ужасом то, что должен был осознать давным-давно: он должен будет рассказывать об убийстве Финвэ в присутствии его матери. Он должен будет рассказать матери о том, как он, Нельяфинвэ, «третий Финвэ», оставил её сына — своего деда — дома одного. Как его убил один из членов семьи. Один из сыновей Финвэ, рождённых от жены, которую не она для него выбрала и которую она никогда не видела. Или одна из невесток. Или один из внуков или одна из внучек. Маэдрос вспомнил, как настойчиво расспрашивала Татиэ о жене Финвэ, Индис, о жёнах его сыновей — Нерданэли, Анайрэ, Эарвен: хорошие ли они, добрые, не обижают ли детей?..
— Хорошо, что здесь нет Татиэ, — сказал Маэдрос.
— Для меня это всё тоже нелегко, — сказал Гил-Галад. — Итак, я тебя слушаю.
