— Нет, он не говорил именно о Финголфине. Может быть, он говорил о себе. Может быть — о Феаноре. Может быть — о тебе или о дяде Тургоне. Но это последнее, что он хотел мне сказать. Это очень печальное место для меня, отец, — сказал Гил-Галад. — Здесь я в последний раз видел Фингона. Примерно здесь. Там, у рощи, — он показал на сосновую рощу чуть выше по берегу. Он попросил меня всегда оставаться королём. Королём и только королём. Никогда, ни за что ничего не делать для своих родных. Ни для кого и никогда. Никогда не делать ничего в обмен на их жизнь и счастье. Думать только о своих подданных, у которых не останется никакой надежды, кроме меня — особенно если что-то случится и с дядей Тургоном. И я, и как дитя Фингона, и как отец Финвэ, согласен с тем, что он мне говорил. Даже если Финголфин действительно жив и находится в руках Саурона — пусть так. Я не могу позволить себе отдать жизнь или свободу ради призрачной надежды помочь ему. Я ни в чём не провинился ни перед кем, отец. Я не убивал сородичей, никого не обманывал, не бросал и не предавал. Я не обязан пытаться как-либо исправить случившееся. Я хочу просто жить и я хочу, чтобы жили те, чья жизнь так или иначе зависит от меня. На тот момент, когда я родился, помочь тебе, да и Фингону и тем более Финголфину было уже ничем нельзя. Прости меня.
Маэдрос закрыл глаза ладонью. Его поразила не холодность Гил-Галада, нет. Он очень хотел от сына именно такого ответа. До глубины души ранила его боль, которую он почувствовал в словах Фингона. Он не предполагал, что Фингон, которого он так любил, которого он, казалось, так хорошо знал, мог когда-либо доходить до такого отчаяния, так раскаиваться во всём, чем жил раньше.
Гил-Галад мягко провёл пальцами по его виску и легко поцеловал в лоб.
— Прости, отец. На самом деле я думаю, что только Валар могли бы тут чем-то помочь: все наши усилия бесполезны.
Маэдрос встал. Прощаться с сыном ему не хотелось, не хотелось оборачиваться.
— Спасибо тебе, — сказал Гил-Галад.
— За что? — невольно спросил он.
— За то, что дал мне жизнь.
«Да, — подумал Маэдрос, — больше меня ему не за что благодарить».
В глубине души он думал, что не заслуживал даже этого — того, чтобы у него вообще был сын. Странно, но все эти годы, когда он и Фингон тайно встречались, больше всего его мучило то, что он не мог дать этой любви дома. Ему стыдно было перед любимым за ночи, проведённые в маленьких охотничьих домиках, в палатках, на земле под их плащами, за скупые и быстрые ласки на холоде, когда они не могли даже раздеться и полностью отдать себя друг другу. В его пристанище в Химринге (которое он всегда считал временным), во дворце Финголфина или в доме самого Фингона (на дворец он не тянул, это был просто укреплённый дом-замок, даже не очень большой) им всегда почему-то было стыдно оставаться наедине, сознавая, что под той же крышей с ними находится столько народу. В таких местах их в объятия друг к другу бросали только страх или горе, и это было потом не всегда приятно вспоминать. Был один такой день в Химринге, когда он, Майтимо, чуть было не лишился рассудка из-за того, что от Маглора и его маленького отряда не было вестей больше недели. Только Фингону он мог признаться в том, что его постоянно мучает страх, что кто-то из близких, особенно братья, попадёт в плен. Он нежно любил братьев, доверял им, но почему-то был уверен, что все они, попав в Ангбанд, сломаются, что никто не выдержит больше двух-трёх дней; он заранее прощал им это. Нет, он не считал себя героем из-за того, что пережил плен: наоборот, иногда он думал, что это всё от того, что он, Майтимо, тупой и бесчувственный и только поэтому смог всё это вынести.
Сейчас он понимал, что, наверное, скоро расстанется с жизнью, с этим миром. Он стоял среди сосен, где, по словам его сына, тот в последний раз видел Фингона. Было тихо-тихо. Он перебирал самые нежные и лучшие воспоминания, словно хотел оставить их здесь. Он вспомнил маленькую сторожевую башню в почти таком же лесу, когда они с братьями только поселились на востоке Средиземья. В башне ещё никого не было, и сюда он привёз Фингона, когда закончилась их нелепая, отчаянная, смешная ссора после многих лет разлуки, когда между ними всё могло кончиться.
