Вспомнил ещё и маленький охотничий домик, занесённый снегом; он тогда только-только обустроил его для них двоих. Он встретил Фингона у реки, которая ещё не замёрзла; группа людей перебиралась через брод верхом, переругиваясь и пересмеиваясь. Фингон с любопытством смотрел на них — людей из этого племени он ещё не видел. И один из них сказал что-то ужасно пошлое, такое, что Майтимо сейчас не хотел вспоминать. Фингон, взглянув на него, увидел лёгкую улыбку в уголках его рта и понял, что Майтимо сейчас хочет от него того же, чего хотел тот человек от «неё», — и как же он рассердился. Да, он знал, что Фингон добрый, отходчивый, что он всегда всё прощает, даже более серьёзные промахи с его стороны — но всё равно каждый раз думал, что это окончательный разрыв. Может быть, потому, что всё время ощущал, что их близости придёт конец. Он поехал тогда, бросив поводья, вдоль реки, не глядя вперёд. Он думал и что Фингон жесток с ним, что должен же он был понимать, что он, Майтимо, просто соскучился, но в то же время отчаянно проклинал себя. Фингон, конечно, быстро опомнился и подъехал к нему; он сам не слышал, как. Рукой в мягкой чёрной перчатке Фингон коснулся его щеки, потом поспешно снял её и неожиданно тёплыми пальцами погладил по лицу. Майтимо порывисто схватил его за пояс; они оба остановились и Майтимо прошептал ему на ухо:
— О, любимый, если я бы только мог отжечь свою душу от тела!..
Маэдрос собрал вещи. Их оказалось совсем немного — две рубашки, ещё кое-какая одежда, деревянная коробочка с туалетными принадлежностями. Ничего ценного. Разрозненные, дешевые вещи, самодельные или купленные по дороге в последние пятнадцать-двадцать лет. Всё остальное он оставил сыну и Нариэндилу, примерно поровну, какие-то мелочи незаметно отдал детям, Элронду и Элросу — не хотел, чтобы кто-то понял, что он знает, что не вернётся. Что он не хочет вернуться, не хочет ничего оставлять для дальнейшей жизни, которой, он знал — и надеялся — не будет.
Он спустился вниз и замер. У него подкосились ноги. Дверь в сад была распахнута, и на пороге её лежали — лежали чьи-то косы. Только волосы, больше ничего. Две огромные, толстые, длинные чёрные косы — остриженные очень резко, неровно, как будто бы ударом ножа.
Маэдрос опустился на колени; первая его мысль была о Фингоне.
В эти косы ничего не было сейчас вплетено; они, пожалуй, были такими же или чуть длиннее, чем те волосы Фингона, которые он знал. Он прикоснулся к ним, поднял, прижал к губам. Нет, это не он. Эти пряди не пахли ничем; может быть, лишь немного серым горным холодом и росой. Волосы его сына были намного короче; волосы Маглора — и короче, и немного другого оттенка, хотя и тоже чёрные.
Он поднялся, обернулся к лестнице и позвал:
— Кано, пойди сюда! Посмотри…
— Что? — спросил Маглор, спускаясь по лестнице с большой кожаной сумкой и сундучком. У брата пожитков было чуть больше: он всё-таки решил взять с собой хотя бы пару книг.
— Вот… — Майтимо обернулся. За дверью ничего не было — только вымощенная камнем дорожка. — Наверное… наверное, мы должны перед отъездом запереть дверь в сад.
Гватрен никак не мог понять, зачем явился к нему Маэглин. Он долго и нудно рассказывал про свою поездку в Гавани, стал даже показывать какое-то купленное там на рынке барахло, пересказывал отдельные подробности гибели Финарфина («а дядя Маэдрос ему и говорит — ну как ты мог?», «а Майрон ему и говорит — какой ты пошлый!»), наконец, с хихиканьем рассказал и про явление туда драконов.
— Бедный Эгалмот, что же он такой доверчивый, — сказал, наконец, Маэглин, — позволить дедушке Финарфину себя в постель затащить. Не в обиду никому будь сказано, но лучше бы его тогда балрог зарубил. Кстати, о балрогах. Вот тут у тебя «Анналы» Квеннара лежат, я как раз перечитал. Интересная книжка, а там про кое-что всё-таки не написано, — Маэглин огляделся по сторонам и посмотрел на Гватрена. — Я насчёт Готмога тебе уже говорил? Про то, что он мне рассказал.
— Нет, — ответил не без удивления Гватрен. — Зачем он вообще тебе стал что-то рассказывать?
