Ни одно слово из сказанного в этом помещении не могло достичь никого — ни Мелькора, ни Манвэ, ни Варды — разве что только самого Эру Илуватара. Майрон уже неоднократно в этом убедился и иногда использовал комнату для того, чтобы давать инструкции ближайшим приближённым. Как-то Майрон объяснил Гватрену, что стены комнаты — это обломки великого светильника Валар, Иллуина, построенного задолго до появления и эльфов, и людей. Знаки на стенах представляли собой письменность, которой пользовались сами Валар, и которая, как признался Майрон, была неизвестна даже ему, хотя, конечно, он говорил на валарине — языке Валар. В такие минуты голос Майрона резко менялся: Натрону становилось очень страшно, а Гватрену в этом голосе что-то казалось очень странным, неправильным — он никак не мог понять, что.
— Послушай, Гватрен, — сказал Натрон, присаживаясь на камень и ставя рядом фонарь, — это я подучил его, что говорить Майрону. Я не знаю, кто он — наверное, действительно нолдо из свиты Феанора — но всё эту историю про праздник и про погреб ему рассказал я.
— Зачем ты выдумал такое?
— Я не выдумал, — ответил Натрон. — Я услышал это от Пенлода.
— В смысле?! — удивился Гватрен. — Всё это случилось с Пенлодом?
— Нет-нет, — отмахнулся Натрон. — Это действительно произошло с этим Алдамиром, только Алдамир рассказал это Пенлоду, а Пенлод — мне.
— Ничего не понимаю, — развёл руками Гватрен.
— Видишь ли, — с трудом начал Натрон, — понимаешь… когда я тогда был с Пенлодом… я его спросил, в первый ли раз это для него. Пенлод ответил — «почти». Я спросил, как это — «почти». Он сказал, что был один такой, кто очень сильно к нему приставал, и только немного не довёл дело до конца. Я, конечно, удивился, и спросил, неужели среди нолдор это дело в обычае. Пенлод сказал, что, конечно, не в обычае, но всё бывает, и что у него был знакомый, над которым надругались ещё до ухода нолдор из Амана. И рассказал мне всю эту историю с Алдамиром, поскольку этот Алдамир ему пожаловался. Сам Пенлод, когда к нему пристали, не был пьян и не спал, и он прекрасно знает, кто это был, но мне сам он этого не сказал, а я не стал выспрашивать.
— Ты уверен, что Пенлод всё правильно запомнил? — спросил недоверчиво Гватрен.
— Ты забыл, что Пенлод — брат Пенголода, величайшего учёного нолдор, — ответил Натрон. — У него прекрасная память, он переписал и выправил для брата сотни книг, и он мог вспомнить наизусть целые страницы. Я уверен, что он повторил мне рассказ Алдамира дословно, а я на память тоже не жалуюсь.
— Зачем всё это, Натрон? — спросил Гватрен. — Зачем такие сложности? Разве ты не мог просто рассказать про всё это Майрону? Зачем было подговаривать одного нолдо выдавать себя за другого?
— Ты не понимаешь, — сказал Натрон. — Гватрен… я… я очень виноват перед Пенлодом, правда. Я всё время об этом думаю. Я не должен был так поступать. Не должен был заставлять его спать со мной. Я даже перед Эолом себя таким виноватым из-за этого не чувствую, хоть с Пенлодом я и изменил ему — Эол всё-таки меня довёл, когда бросил меня; я до сих пор зол на него.
— Ну да, — заметил Гватрен, — ты ведь на него… на них даже не смотришь, не заходишь к Маэглину…
— Нет, Гватрен, дело не в этом, — сказал Натрон. — Я просто не хочу, чтобы он видел меня, пока не станет взрослым. Хочу, чтобы он сам сделал выбор, когда придёт время. Хочу, чтобы он сам решил, любит меня по-прежнему или нет.
— А если они оба тебя полюбят? — Гватрен рассмеялся.
— Ох, не знаю, — Натрон улыбнулся. — И с одним Эолом-то жить было трудно… Пойми, мне перед Пенлодом всю жизнь будет стыдно. И что теперь: сказать Майрону, что Пенлод, мол, знает, кто убил Финвэ? Его же никогда не оставят в покое. Как минимум вернут сюда. Майрон никогда его не отпустит — он всегда будет нужен, как свидетель, даже если убийцу поймают и казнят. Я не хочу причинять Пенлоду зло.
— Убил Финвэ? Но не мог же кто-то… Ты думаешь, что это связано?…
— Ох, Гватрен, очнись, — вздохнул Натрон. — Ты иногда прямо как Эол: то бранишь Финголфина и Фингона за нерешительность, то сыновей Финарфина трусами обзываешь; ты первый, раньше Майрона, понял, что Келегорм служит Мелькору и ненавидишь его. А то — «нет-нет, не может быть, нолдор не такие, они не могут…». Да все всё могут, только бы ума и наглости хватило. Всё очень просто: однажды этот негодяй, который затащил Алдамира в подвал, полез в штаны кому-то, кто не стал терпеть и рассказал об этом Финвэ. И тогда он убил бедного Финвэ, чтобы и дальше свободно распускать руки и тащить юношей к себе в постель. А Сильмариллы это так, прикрытие.
— И кто же… убийца, по-твоему? — спросил Гватрен.
— По-моему, вывод очевиден, — сказал Натрон. — Это был либо Финголфин, либо Финарфин. Скорее Финголфин.
— Почему? Потому что это случилось в их доме?
