— Следствие располагает неопровержимыми уликами, что вы убили свою жену. Свежие отпечатки её пальцев в вашей квартире доказывают, что она была у вас. Вы убили её ударом кухонного ножа.
Где тело? — Труханов еле сдерживал себя в процессуальных рамках по отношению к этому омерзительному артисту!
Кирилл наконец, осознал в какую историю он влип. Он вдруг весь сосредоточился, собрал в кулак остатки своего мышления, отсчитал события назад, соизмеримо выпитым стаканам, чекушкам и бутылкам.
— Я вспомнил! — вдруг обрадовался он.
Труханов почувствовал, что наступила минута откровений. Возможно, желание жить дальше, наконец, прорезалось в сознании Кирилла. Жить, что бы дышать, видеть солнце или снег, своих друзей. И снова беспробудно пить! Без этого он уже не мог.
— Мы в тот вечер нарезались аж до синих помидоров и подрались. Из — за чего не скажу, не помню. Я замахнулся на Колюху ножом. Он здоровой такой мужик. По — другому я бы с ним не справился! Я ему по уху попал. Да, точно!
Поздняков механически кивнул в подтверждение своих слов.
— Кровища тогда из него хлестала, как из резанного поросёнка! Он испугался, заорал, схватился за ухо. Потом я бросил нож и бил его кулаками, ногами, головой. Я защищался! Но он меня всё же сильно саданул и я упал и больше ничего не помню.
— Прямо по Задорнову: не можешь жену прокормить — пропей! — невольно отметил про себя Труханов, неприязненно поглядывая на давно потерявшего человеческий облик, Позднякова, которому теперь грозил тюремный срок.
— А Веру я не видел уже давно. Это правда.
Кирилл с облегчением глубоко вздохнул и тут же почувствовал резкую боль в сердце и под левой лопаткой. Его лицо посинело. Хватая ртом воздух, он повалился со стула на пол допросной.
Вскрытие показало, что смерть Позднякова Кирилла наступила в следствии обширного сердечного инфаркта.
От резкого торможения пассажирка чуть было не ткнулась носом в лобовое стекло машины, а потом откинулась назад. Она вроде бы как очнулась и недоумённо глянула на таксиста. В её глазах не было страха. Лишь смертная тоска.
Зато испугался таксист. Возможно, его отрезвила первая встречная на этой тёмной дороге машина, на большой скорости пронёсшаяся возле самого крыла такси.
— Нет, нельзя! Слишком она дорогая. За такую запросто в асфальт закатают! — здравый смысл урезонил его намерения и он снова нажал на газ.
Такси затряслось на ледяных надолбах.
Ночная дорога снова стала пустынной и темной. Лишь несколько раз за время долгой дороги их ослепляли фары встречных машин, идущих на дальнем свете. Тогда таксист немного сбавлял скорость и чертыхался. На каком свете ехал и он сам и, мешал ли он другим, он не осознавал. Он хотел лишь как можно быстрее избавиться от смущавшей его пассажирки.
Одинокий дорожный указатель показал поворот налево.
Они въехали в посёлок. Дорога в нём была мягко сказать — отвратительная. Дальше таксист ехать не рискнул, чтобы не забуксовать, если улица плохо очищена от снега. Высадив пассажирку возле маленького круглосуточного магазина, он с трудом развернул машину и уехал в надежде успеть этой ночью ещё немного подзаработать.
А Вера пошла пешком по длинной, засыпанной снегом улице её детства, с редкими тусклыми фонарями и тёмными окнами спящих домов. На этой улице она когда — то играла с подружками — самая избалованная и упрямая, мечтая побыстрее вырасти. По ней ходила в школу, потом на танцы. По ней гуляла с Кириллом, который жил и соседнем городе и приезжал к Вере на автобусе. Они тогда ходили редко и Кирилл часто опаздывал на последний. Как следствие ему приходилось добираться домой на всех возможных попутках и даже на «Скорой помощи».
А потом он на такси перевёз Веру с вещами на свою квартиру, которая так и не стала ей родным домом!
Её, в основном бесшабашные, подруги давно выросли. Кто уехал, а кто остался. Теперь они стали строгими мамами.
У Рыбаковой Оксаны одиноко светилось окно в маленькой спальне. Наверно дочка ещё читала. Возможно уже про любовь! А ведь завтра ей в школу.
При воспоминании о школе у Веры заныло сердце. У неё их было две: в одной она училась, а в другой преподавала.
А Казаковы построились. Вон какой большой дом из белого кирпича. Два крыльца, значит, разделили на две половины. Одна Наташина, другая — Надина. Их старшая сестра Галя — красавица, словно с обложки журнала «Кино», вышла замуж за лысого дипломата и давно живёт в Америке. И теперь ходит по другим, шикарным, освещённым неоновой рекламой, улицам.
— И Верочку Дробышеву унесли вниз по этой улице! — вдруг резануло сердце Веры.
Сама она смутно припоминала те события. Помнила только, как сильно плакала, стоя у гроба своей подруги. Возможно, тогда вместе со слезами она выплакала и свою память.
И ещё тогда навзрыд плакала Верочкина мама, а кругом всё тонуло в белом вишнёвом цвету. Наверно Верочку сразу принял рай.
— А куда теперь ей? Сначала в тюрьму. Ведь из — за неё погиб Дмитрий Антонович.
Веру охватил подлинный ужас, не подвластный разуму.
