Ксюня слабо улыбнулась, а я вдруг поняла, что, возможно, вижу ее в последний раз. Раньше я не задумывалась о том, насколько привязана к этой блондинке. По сути, она была единственным человеком в жизни, к которому я испытывала хоть что-то, кроме безразличия или ненависти, а ведь мы столько прожили вместе, пока я лгала ей, играя роль Виринеи Колючкиной. Мне хотелось что-нибудь сказать, чтобы изгнать из горла подступивший вдруг комок. Еще пара минут, и все это станет прошлым, но мне отчаянно захотелось потянуть время.
— Ты говорила, что видела меня. — Я взяла в руки бронзовую чашу и подала подруге нож.
— Видения начались еще в Пханаге. Не во сне, как обычно, а днем. Мы с Ратмиром плавали в океане, когда я отключилась. Нахлебалась воды, но он успел меня вытащить. Ничего не помнила, но дальше стало хуже. Испортила нам отпуск по полной. Впадала в транс по нескольку раз в день. — Она смело порезала ладонь и сжала ее над чашей, потом посмотрела мне в глаза и заговорила так спокойно, словно сообщала о возможности очередного снегопада следующим утром. — Я видела Тьму, Вирка. Она придет. Убежищу конец, понимаешь? Всем нам конец. И ты уйдешь во Тьму. По серой дороге. Он уже идет за тобой.
— Кто — он? — Я облизнула губы, потому что в горле внезапно пересохло. Чаша жадно вибрировала, требуя еще крови. Ксюня забрала ее из моих рук.
— Я… я не хочу об этом говорить, Вир. Нет, я не могу. Просто не могу.
— Зачем тогда вернулась?
Подруга отвела глаза.
— Я не знаю. Наверное, хотела предупредить, чтобы ты была осторожнее, но все бессмысленно. Никто из нас ничего не сможет изменить. Нужно было ехать с Ратмиром, а не тебя пугать.
— А ты меня и не напугала. Я и так это знаю. — Я резанула себя поперек ладони. Кровь потекла в чашу, смешиваясь с кровью Ксюни. В этот момент все ведьмы становились единой цепью: живой, дышащей, подчиненной одной цели. — Пора! — объявила я.
Глаза подруги, как, полагаю, и мои, засветились потусторонним зеленым светом. Наполненная кровью чаша лениво нырнула в котел, зачерпнула густого черного зелья и прыгнула ко мне в руки, предлагая первой снять пробу. Ну, правильно, сама варила, значит, и первая буду травиться.
Вкус крови я ненавидела, а в смеси с жабьими бородавками варево обещало доставить массу "приятных" впечатлений, однако оно оказалось таким приятным, что я едва не выхлебала все сама. Ксюня смогла выцарапать у меня чашу только после того, как подпалила волосы шаровой молнией.
Стоило чаше опустеть, как из котла хлынул бурый магический туман. Подруга удивленно нахмурилась, пытаясь пошевелить губами, но так и не смогла. В ее глазах я увидела страх. Хотела спросить, что происходит, но не смогла. Тело одеревенело и не подчинялось. Грохот в груди оглушал. Однако сквозь бешеный ритм прорывалось нечто древнее и ужасное — экзальтированный хор диких воплей, переходящий в неуправляемую коллективную истерику. С каждым ударом сердца жуткий вой все приближался, причиняя телу физическую боль.
Из наполовину опустевшего котла вырвался черный вихрь. Он быстро заполнил пентаграмму из свечей и начал с ревом пробиваться наружу. Вокруг нас с бешеной скоростью замелькали призрачные лица. Из разинутых ртов потянулись алчные руки с когтистыми скрюченными пальцами. Я захрипела от ужаса и дикой боли, а время внутри пентаграммы словно сошло с ума. Оно то летело вперед со скоростью товарного состава, то завязало на месте, словно зубы в несвежей ириске, а пытка болью все не кончалась. Из последних сил я зажмурила глаза, но веки оставались прозрачными. Я видела, как острые когти жадно раздирают нас на части. Им навстречу отчаянно рванулись белесые силуэты наших душ. Тела, что некогда служили им пристанищем, рассыпались серым пеплом, чтобы навсегда исчезнуть в бешеном вихре.
Я нечасто посещала ведьмовские сборища, но столь значимое мероприятие представлялось мне иначе. Признаю, мое мнение могло быть предвзятым, ибо я пребывала под влиянием эффектного перемещения. Поэтому ждала чего-то дикого, необузданного, пошлого и разнузданного, а не раута в городской ратуше. Только здесь собралось исключительно женское общество. И в честь Великой Ночи дамы отказались от вечерних платьев в пользу полнейшей естественности, слегка прикрытой ювелирным блеском.
Среди соответствующих декораций — алых бархатных портьер, натертого до зеркального блеска паркета, моря хрусталя в огромных люстрах под сводчатым потолком и звенящих в торжественных тостах бокалов, плавно перемещались группы молоденьких ведьмочек и заслуженных дам, чья юность пришлась в аккурат на времена Великого Переселения. Словом, все смеялось, стучало каблуками и колыхалось под приятную и ненавязчивую музычку. Я даже залюбовалась.
