Быстро вечерело. Вечер был тихий и тёплый, чувствовалась дыхание жаркого афганского лета. Багряный тяжёлый круг дневного небесного светила уже наполовину скрылся за горами и почти касался тёмно-синей черты горизонта. Его прощальные лучи проникали на огневые позиции боевого охранения, падали на орудия танка и боевые машины пехоты, отражаясь уже маленькими лучиками от их брони. Откосы берегов реки и каменные глыбы скальных пород, разбросанные вдоль неё, уже теряли свои ярко-пунцовые краски. Очертания поля, дороги возле реки покрывались прозрачной полумглой и пеленой тумана.
Старший лейтенант Годына, вытащив из своего спального помещения табурет, добротно сделанный его порученцем из снарядных ящиков, присел, прислонившись спиной к каменной стене, и стал наблюдать за красивым закатом. Камни ещё держали тепло. Анализируя прошедший день и мысленно планируя завтрашний, ротный незаметно для себя задумался и стал вспоминать прошлое. Вспомнилась перебинтованная голова начальника штаба полка майора Крамаренко, и сердце старшего лейтенанта Годыны сжалось. Его память перенеслась в тот роковой день, когда он каким-то чудом остался жив. Это были тяжёлые воспоминания. Тогда его гранатомётный взвод выполнял боевую задачу по проводке и сопровождению колонны. Старшим колонны был заместитель командира батальона по технической части майор Степченко, добродушный, жизнерадостный офицер, с хорошим чувством юмора. Перед увольнением в запас его направили для службы в Афганистан, где в полку он был одним из самых старших по возрасту офицеров.
— Володя, — по-отечески спросил старшего лейтенанта Годыну майор Степченко, — почему грустишь?
— Задумался немного, товарищ майор.
— А что тут задумываться, за нас думают там, наверху, в Москве, — затем, подняв указательный палец вверх, майор Степченко продолжил:
— Ну, и конечно, Всевышний! Мы перед ним пылинки, Володя! Как тёзке своему, от чистого сердца глаголю!
— Это точно, Владимир Ильич! Но мысли сами лезут в голову. Предчувствие какое-то терзает душу! — произнёс старший лейтенант Годына.
— Эх, Володя, если бы мы руководствовались одними предчувствиями… — ответил майор Степченко, но, так и не закончив свою мысль, отдал распоряжение:
— По машинам!
— Товарищ майор! Вы, как обычно, в замыкании? Может, на БМПэшку пересядете? — спросил командир гранатомётного взвода.
— Да нет, я уж привык к кабине своей машины, — ответил майор Степченко, ступая на ступеньку кабины машины технического обеспечения.
Поднимая пыль, автомобили с имуществом и запчастями — в сопровождении трёх боевых машин пехоты, двинулись по бетонке. Когда подъехали к населённому пункту Мухамеджаг провинции Пактия, на колонну обрушился шквал огня из гранатомётов и стрелкового оружия.
По телу старшего лейтенанта пробежала холодная дрожь. «Засада!» — мелькнуло в голове командира взвода. Он приподнялся и выглянул из люка. Впереди и сзади горело несколько машин, перед глазами промелькнула реактивная струя, раздался взрыв. Перед его БМП загорелась ещё одна машина. Взрывной волной его отбросило назад, вниз. Владимир попытался встать, но чуть не потерял сознание, больно ударившись головой о крышку люка и спиной о броню. Нырнув вниз, он дал команду наводчику-оператору и экипажу боевой машины на ведение огня, а по радиостанции отдал распоряжение экипажам других боевых машин. Развернув орудие и автоматический гранатомёт АГС-17, боевая машина пехоты рванулась вперёд, обходя грузовые машины и на ходу ведя огонь. Мысли работали быстро и чётко. Надо было немедленно вывести из-под огня всю автомобильную колонну… Вдруг перед глазами опять возникла яркая вспышка, рядом кто-то громко заскрежетал зубами, словно хотел раскусить броню. Дрожащий от злобы знакомый голос закричал: «У-у-у… гады! Раздавим, уничтожим всех, как мух!»
Рядом тяжело дышал смертельно раненный рядовой Атаев. Из его живота, распоротого осколками, вываливались и пульсировали внутренности, их он поддерживал дрожащей рукой:
— Ну вот, мне и конец, товарищ старший лейтенант, — глядя мутными глазами на своего командира, сказал он.
Говорил он мучительно медленно, растягивая слова.
— Дайте закурить…
Закурив, он в последний раз взглянул на офицера и, кивая на сочившуюся сквозь шлемофон по лицу старшего лейтенанта Годыны кровь, протянул:
— А у Вас… что? Вы тоже…
Глаза Атаева становились равнодушными, потом застыли. Атаев был мёртв…
В это время Владимир Годына сам почувствовал, как что-то тёплое, липкое струится у него через шлемофон по голове, шее, за ворот куртки… Потом он потерял сознание…
Офицер чувствовал, как чьи-то руки вытаскивали его из боевой машины пехоты. В глазах стояла цветная радуга, в ушах — шум.
— Жив! — кричит кто-то, нагибаясь к его лицу.
Он чувствует, как его аккуратно кладут на носилки, снимают шлемофон. Рядом раздается знакомый басистый голос. Это, кажется, полковой врач лейтенант Кацына. Тот же голос, перематывая бинтами голову, приняв запекшуюся кровь от множественных осколков за мозги, уверенно произносит:
— Годына не жилец! Тащите его в «санитарку» и быстро в госпиталь…
