— Я понял себя, я разобрался еще в студенческие годы в Гарварде. Мне известно, что я — Медуза, что вы тоже Медуза и все люди — Медузы. Это скрытая сторона нашего бытования, которую мы прячем, на которую боимся взглянуть. Я же, в отличие от многих, взываю к Медузе. Я пробуждаю ее в себе, я приветствую ее пробуждение. И я без страха смотрю в лицо ей. Но есть только один-единственный способ призвать Медузу — и она откликается на призыв: надо влиться в четыре естественных ритма жизни через застывшее напряжение, через состояние пассивного участия, которое постепенно переходит в активное напряжение. Этому великому искусству я готов обучить вас. Знание жизненных ритмов может стать апофеозом вашей жизни, вашего сегодняшнего ничтожного существования на планете, этой коротенькой вспышки между двумя вечностями. Ибо в самой потаенной сути человека прячется чувство сексуальной вины, вы католичка, поэтому, если угодно, можете звать это первородным грехом. Человек в ужасе отшатывается от осознания этого. Истина ускользает от него. Я не боюсь, я встречаю лицом к лицу истину, которая и есть я, мое сексуальное я.
Джефри допил шерри и подошел к бару налить себе еще.
— Могу ли я предложить вам шерри? — спросил он.
— Нет, спасибо!
Джефри опять расположился на диване.
— Я готов изложить вам мою теорию катарсиса. Цивилизация слишком долго развивалась в пробирке, но теперь в нее вторгаются безумие и жестокость, освобождая человеческий дух, столь длительное время томившийся в заключении. Это здоровый признак: чем больше насилия, тем лучше. В нем наше очищение, оно дает нам равновесие и покой, черпаемые из нашей другой натуры, из нашей темной сути, из Медузы. Я один из немногих, кто понимает это, кто знает секрет, способный освободить человека. Это тяжкий секрет, ибо знание требует ответственности, оно ведь должно быть использовано. Я обременен, обременен душой, чье знание очень велико. На меня легла тяжесть истины.
Он смолк. Ева ощущала неловкость, не зная, как прервать молчание.
— О чем вы задумались? — спросил Джефри.
Должна ли Ева быть польщенной или оскорбленной? Что за планы он строит в отношении нее? Ну, сказал он, что готов исполнить все ее желания, дать, что ни попросит, но не может Ева связаться с ним. Псих он, вот что.
— Не знаю, — сказала Ева. — Мне следовало бы подумать, но уже девятый час, а я условилась с Кэрри и ее друзьями, что мы встретимся в половине девятого и поужинаем вместе. Я думаю, мне пора.
Джефри с досадой посмотрел на нее. Провожая ее к двери, он сказал:
— Полагаю, что могу не сомневаться — содержание наших бесед останется строго между нами.
Он галантно склонился, целуя Еве руку.
— Вы обворожительны, моя дорогая. Я с нетерпением буду ждать возможности продолжить наши разговоры и надеюсь, она скоро представится.
Ева согласно кивнула, желая только одного — удрать побыстрее.
— Я верю в нашу с вами судьбу. Я верю и в слова Ларошфуко: «Страсть есть самый убедительный оратор». Ваша естественная склонность к порочному должна найти себе выход. A bientot [10], моя дорогая.
Он помахал Еве с крыльца.
— Малышка, брось мне мою щетку для волос! Спасибо.
Долорес уже полчаса, как приклеенная, сидела перед зеркалом. Она провела щеткой по волосам, наклонила голову, встала, отступила на шаг и тщательно оценила общее впечатление.
Ева не сводила с нее глаз, завидуя и восхищаясь:
— Это потрясающе, Долорес. У тебя такая интересная жизнь, за тобой ухаживают такие сногсшибательные мужчины!
— Подожди, ты скоро увидишь, как я ущучу этого Спиро! Ты что думаешь, я зря так стараюсь? Пусть только приедет.
Кэрри сидела в горячей ванне, растирая спину щеткой на длинной ручке.
— А ты куда идешь сегодня вечером? — спросила у нее Ева.
— Никуда. Дома побуду.
— Нет, ты на нее посмотри! — Долорес была в негодовании. — Валяется в ванне, вместо того чтобы заняться тем же, что и я.
— Я собиралась поработать сегодня вечером.
— Кэрри, а ты о чем сейчас пишешь?
— Она пишет одну и ту же хреноту с тех самых пор, как мы познакомились, и конца этому не предвидится. Черт знает что — о своем семействе, о жизни на юге.
— Ошибаешься. Ту работу я отложила. На время.
— Ну, значит, другую хреновину начала писать. Уж написала бы сексуальный роман, чтоб его продать и получить кучу денег.
Долорес взбила свой шиньон.
— Ну и как я смотрюсь?
— Фантастика!
— Черт, я к этому столько готовилась. Вы хоть понимаете, сколько девок в Нью-Йорке правый яичник отдадут, чтоб хоть одним глазком подмигнуть Спиро Костаскантакрополису?
Долорес сделала пируэт и подмигнула себе в зеркале. В эту минуту в дверь позвонил шофер Спиро и объявил, что лимузин ждет ее.
Спиро и Долорес танцевали, обедали и ужинали в «Ле Мистрале», в «Итальянском павильоне», в «Мод Шез Елль», в «Леопарде», в Королевской ложе «Американы», в Персидском зале «Плазы», в Синей комнате «Рузвельта». Сейчас они собрались в «Колонию».
За coquilles an g'atin Долорес спросила с откровенным намеком:
— Спиро, у тебя такая длинная фамилия! Ее длина о чем-нибудь говорит?
Грек сально ухмыльнулся:
— Поедем ко мне в «Режи», там и поймешь!
